Артур Баневич 
Гора трех скелетов

Артур Баневич
Гора трех скелетов

Они подкатили к воротам стройки на «шестисотом» «мерседесе». Конечно, случается, что такие тачки покупают граждане до мозга костей приличные. Этих моих гостей назвать нечистоплотными просто язык не поворачивался: машина была надраена до зеркального блеска. Может быть, поэтому так резало глаза безжалостно продырявленное чем‑то острым крыло. Хулиганская борозда начиналась от левой передней двери и заканчивалась на багажнике. Левый задний сигнальный фонарь был буквально выдран с мясом. Я попытался представить себе вандала, так надругавшегося над приличной автомашиной, и у меня мурашки побежали по коже…
Из «мерседеса» вылезли два коротко стриженных молодца лет тридцати.
Кожаные куртки у них были подозрительно широкие. Еще шире, чем их морды.
На мужиках были голубые стираные джинсы и тяжелые ботинки, скорее всего с подковами на подошвах. Напрашивался очевидный, как божий день, вывод: всем, кому было небезразлично собственное здоровье, следовало избегать встречи с этими красавцами. Бежать без оглядки, едва завидев их. Это была такая же непреложная истина, как, к примеру, известный тезис о том, что курение смертельно опасно для неокрепшего еще организма.
Я сразу же зауважал этих двух: уж очень широкие у них были куртки.
Вполне возможно, что кроме мускулов там, под турецкой кожей, имелось кое‑что куда более серьезное: пара автоматов, к примеру.
Их шефу было лет двадцать пять, не больше. То, что шеф именно он, я понял по блеску очков в модной позолоченной оправе. Деловой темный смокинг молодого человека тянул баксов этак на тысячу. Хорошими мужскими духами от него пахло на расстоянии выстрела. А уж что касается ауры наглости и уверенности в себе, то я ее ощутил всеми фибрами души минут за десять до того, как «мерседес» подъехал к стройке.
– Утро доброе, пан Малкош, – блеснул зубами и информированностью хозяин покалеченной тачки. – Надеюсь, мы не разбудили вас?
– С чего это вы взяли, что я спал?
Уже с час как рассвело, и хотя окрестность была тиха и пустынна, именно эта ситуация меня почему‑то не радовала. Я даже как‑то забыл напустить на лицо выражение самого искреннего возмущения услышанным.
– А что еще может делать ночной сторож в половине шестого утра? – Надо отдать должное, жизнь этот типчик знал.
– Бдительно охранять и беззаветно защищать вверенное ему имущество, – не растерявшись, отрапортовал я.
И на этот раз очкарик даже не усмехнулся. Или он вовсе не служил в армии и, следовательно, слыхом не слыхивал об Уставе караульной службы, или, напротив, этим Уставом в армии его так достали, что от одного упоминания о нем молодому человеку становилось тошно.
– Мы не из «Марк‑секьюрити», – морщась, отмахнулся он несессером, который держал в левой руке, что позволило мне сделать вывод о весе предмета. Ничего тяжелого в несессере не было. – Мы сюда приехали вовсе не за тем, чтобы инспектировать пана.
– А зачем? – Вопрос мой не отличался дипломатичностью.
Один из мордоворотов, тот, что был пониже ростом, шагнул к воротам и положил лапу на проволочную сетку. Когда тигр в клетке прыгает на прутья, тоже в общем‑то не страшно, но, как правило, впечатляет. Хороший мим на эстраде порядком бы намаялся, пытаясь поведать зрителям, что солнце встает раньше, чем жители города Кракова, что черствость и бессердечие обывателей процветают махровым цветом, что стройку окружает не забор, а сплошное недоразумение, что ни единой души на улице не видно и что под курткой у меня даже майки нет… Короче, долго и мучительно пришлось бы ему интерпретировать обуревавшие меня мысли и чувства. А этот, мордатый, только руку на сетку положил… Да, жизнь – она подчас куда красноречивей искусства!..
– Надо поговорить, – холодно сказал красавчик. – Только не здесь.
– О чем будет разговор? – спросил я осторожно.
– Об интересах. О наших интересах, пан Малкош.
Какого‑то особого акцента на моей фамилии сделано не было, но ведь он повторил ее. И наверное, не потому, что ему доставляло эстетическое наслаждение произносить ее.
– По инструкции пропускать кого‑либо на стройку без ведома начальства мне категорически запрещено, – пробурчал я, вытаскивая ключи. – Так и работы можно лишиться…
– Вот и замечательно, – улыбнулся молокосос. – Вам помочь?
Замок у меня открылся даже быстрее, чем обычно.
Один из телохранителей моего утреннего гостя остался у «мерседеса», второй – тот, который переплюнул Марселя Марсо, – последовал за хозяином.
В моем фургоне никакой особой мебели не было: столик, кресло с помойки, вешалка оттуда же, стул. Свободное место для третьего имелось разве что под душем, на резиновом коврике.
– Классное у пана бюро, – сказал поклонник итальянской фирменной обуви, усаживаясь в кресло. Судя по довольному лицу, сценарий происходившего его вполне устраивал. Улыбаясь, он огляделся. Ни один страховой агент даже в приступе помешательства не дал бы и пяти злотых за эту мою халабуду со мной в придачу, но, похоже, передо мной был воистину деловой человек. Один из тех, для кого не было большей радости на свете, чем вид лежащего на лопатках собеседника.
– Бюро как бюро, – сказал я, и стул, жалобно скрипнув, подтвердил правоту слов моих.
– И не хотелось бы пану иметь что‑нибудь посолиднее?
Несессер без спешки переместился на столик, прямо на открытую книжку, которую я читал этой ночью.
– У меня уже есть один офис, – сказал я не очень весело. – Здесь я только подрабатываю…
– Знаем, знаем, – расцвел мой визави. – «Марчин Малкош, охрана личности и имущества, услуги пиротехнические». У меня даже есть ваша визитка.
– Хотелось бы взглянуть и на вашу…
– Видите ли, – хмыкнул он, – у людей моей профессии как‑то не очень принято пользоваться визитками. Такая уж специфика. У нас больше в ходу артистические псевдонимы.
– Ах вот как, – сказал я. – Так вы действительно из цирка?
Мгновением позже я лишился не только дара речи, но и возможности дышать. Костолом, сидевший на корточках под душевым приспособлением, небрежно вытянул свою нечеловеческую ручищу и хапнул меня за шею.
– Показать тебе цирковой номер, дружок? – приподнимая меня, вопросил он. – Показать или нет, курва…
– Отпусти его, – распорядился очкастый. – А вы сами виноваты, пан Малкош, надо быть поосторожней в выражениях.
– Попытаюсь, – прохрипел я.
– Зовите меня Харвард, пан Харвард. Это не я придумал. Где‑то кто‑то назвал меня, так и пошло. Вы слышали о группировке Харварда?
Я покачал головой, заодно проверяя целостность своих шейных позвонков.
– Не слышали?! – Красавчик несколько померк. – Впрочем, это и неудивительно, мы еще только начинаем. Мы ведь в некотором смысле коллеги, пан Малкош: наша специализация – охрана. Только иного рода и совсем на другом уровне.
– Марковский умрет от огорчения, – сказал я. И это была правда. Ну почти правда. Владелец «Марк‑секьюрити», как и все истинно деловые люди, на дух не выносил конкуренции.
– А вот тут вы ошибаетесь, – успокоил меня хозяин «мерседеса». – Мы предлагаем клиентам совсем другую гамму услуг. Да и плевать на Марковского, поговорим о вас, пан Малкош. Я хочу предложить вам работу. Хорошую постоянную работу в штате. Об условиях, я думаю, договоримся. Могу вас заверить – подрабатывать ночным сторожем вам больше не придется. В конце концов, это не занятие для офицера Войска польского.
– Для бывшего офицера, – уточнил я.
Моя «бывшесть» была видна невооруженным взглядом. Офицеры действительной службы охраняют свободу и независимость Отечества, а не стройку на окраине Кракова.
– Насколько нам известно, вы были отличным офицером. – И тут он несколько разочаровал меня, выложив из конверта на стол не банкноты, а пачку фотографий. – Прошу ознакомиться. Нам интересно ваше мнение.
Ну что ж, раз уж люди просят…
– Из рук вон плохое качество съемки, – сказал я, просмотрев снимки. – Судя по длинным теням, это вечер. А это вот снято и вовсе в сумерках. Татры, как и любые другие горы, место крайне неровное, но ведь стены у гуральских хат, как правило, перпендикулярны уровню моря, а эти у вас – какие‑то покосившиеся. Рискну предположить, что фотограф был крепко под газом. Или же сидел верхом на коне…
С минуту в фургоне царила мертвая тишина. Моя кратенькая рецензия прямо‑таки парализовала слушателей.
– Вы были фотографом в армии? – сказал наконец Харвард каким‑то сдавленным голосом.
– Никак нет, сапером.
– Сапером… – эхом отозвался сидевший в кресле.
Я еще разок просмотрел снимки. Никогда не видел такого дурацкого гибрида гуральской хаты и торгового павильона. Это диковинное строение было запечатлено во всех возможных ракурсах и называлось оно – «Корчма у Валюся». Судя по тачкам посетителей, заведение не принадлежало к числу дешевых. Хозяев попавших в кадр лимузинов на снимках не было, они, должно быть, уже пели хором, хватив яжембяка. А те двое, которые в кадр попали, как‑то не очень походили на людей с пачками долларов в карманах. На одном из них был гуральский наряд: шляпа с пером, душегрейка, идиотские фольклорные портки. Другой смахивал на скинхеда. Фотограф увековечил этого типа украдкой, через стекло автомобиля. Это его и спасло. Фотографа. Дело в том, что у лысого была перекошенная от бешенства физиономия, а придурок в шляпе угрожающе замахивался острым гуральским топориком. Похоже, именно этим орудием и был изуродован «мерседес» моего гостя.
– Не мешало бы вам подать на них в суд, – заметил я. – Мы живем в свободной стране. Теперь можно фотографировать даже Центральный банк.
– Центральный банк – это не наш профиль, – задумчиво произнес Харвард. – Проблема заключается в следующем: мы с Вольдемаром Козёлком… э‑э… поспорили, что ли. Вот это, – он ткнул пальцем в корчму, – его любимое детище. Если в одно прекрасное утро в этом гадюшнике вылетят стекла, а вот этот «крайслер» окажется на его крыше, наша с Козёлком… э‑э… дискуссия примет совсем другой характер… Уж тогда бы о Харварде заговорили в Кракове. Да еще как!..
– Вы хотите сказать… – У меня перехватило дыхание.
– Эти зеркальные стекла стоят тысяч пятнадцать. «Крайслер» не в счет – он застрахован. Вот уж не знаю, оплатит ли ему страховая фирма снятие металлолома с крыши. Очень сомневаюсь. Кстати, в страховом бизнесе это будет очень даже любопытный прецедент.
Я понемногу приходил в себя.
– И вы… вы хотите это сделать при помощи взрывчатки?
– Ну разумеется. А для этого нам нужен хороший специалист. Вы, пан Малкош.
– Слушайте, а нельзя ли обойтись парочкой хулиганов с рогатками?… Наймите подъемный кран. Можно у нас, на стройке…
Что‑то тяжелое и волосатое легло на мое плечо.
– Смешно! – хохотнул Харвард. – Очень смешно, только довольно глупо. Мы ведь далеко с вами зашли, пан Малкош, отступать уже нельзя… Да и одна треть от пятнадцати кусков не такая хилая арифметика.
– Минуточку‑минуточку, – воскликнул я, – а куда, собственно, мы зашли? Ну зашли в мой строительный вагончик, ну поговорили об армии… хм… о моей прошлой службе…
Он неторопливо закрыл свой кожаный несессер и встал. Снимки остались на столе.
– Это не совсем так, – сказал он задумчиво, и скорее столу, чем мне. – Я с вами был предельно откровенен, пан Малкош. Я назвал имя Козёлка… Отказываясь от сотрудничества, вы ставите меня в крайне затруднительное положение.
Я попытался улыбнуться.
– Знаете, терроризм – это не мой бизнес…
– И уж тем более не мой. Мне нужен специалист. В некотором роде – хирург, который способен отрезать и при этом не навредить и даже в чем‑то помочь пациенту.
– Но ведь тротил‑то – не скальпель. И потом, хирурги бывают всякие. После некоторых столько покойников – военные позавидуют…
– И вы готовы до конца дней своих просиживать штаны в жалкой халабуде?! Разве это место для вас, пан Малкош?
– Отсюда всегда можно выйти на свежий воздух. Из тюрьмы вряд ли получится… К тому же мне очень не нравится тот неврастеник с топориком…
Харварду мой последний аргумент совсем не пришелся. Да я, собственно, уже и не надеялся переубедить его.
– Значит, так, – сказал мой гость. – Снимки я вам оставляю. Полюбуйтесь на досуге. Мы вернемся через две недели.
– Послушайте…
– Я уже все услышал, – оборвал он, – и понял: вы отказываетесь. Подумайте и, если не хотите умереть ночным сторожем, примите наше предложение… Всего хорошего.
Я опустился на стул. Я даже не слышал, как они уехали.

Похоже, я перебрал.
В кайф мне был настенный календарь, прикрывавший кусок отвалившейся штукатурки. До слез трогали заколоченные фанерой окна, обсыпанный трогательной старческой «гречкой» стол. Коллекция из трех разных кресел, вон на то, кожаное, я любил писать в детстве. Даже дверь в приемную была мне мила до всхлипа. А когда я подолгу вглядывался в здоровенную трещину на ее матовом стекле, мне хотелось рыдать и плакать.
Очами души так и видел я того, кто, постучавшись ко мне, умрет однажды от потери крови.
С неизъяснимой нежностью смотрел я на все эти мелкие недостатки.
Бахромой свисавшая паутина в пыльном углу будила мое творческое воображение. Временами мне мерещился в нем силуэт. Понятное дело, женский. Она была молодой, красивой и, конечно, слегка дрожащей от волнения. Молодые таинственные дамы, посещающие сизые от сигарного дыма офисы частных детективов. Они ведь, как правило, совершеннейший клубок нервов. Кому, как не им, стоять у дверей с матовыми стеклами, нерешительно взявшись нежными, чуть вспотевшими пальчиками за дверную ручку…
По правде сказать, я не выкурил в жизни ни одной сигары. Но ведь шеф охраной фирмы все‑таки не частный сыщик из романов Раймонда Чандлера, и не для того же день и ночь работают польские спиртзаводы, чтобы я компостировал себе мозги несущественными несоответствиями. Я мечтал, господа. Мечтал о молодой, прекрасной, таинственной, холера, незнакомке!..
Вот тут‑то двери и отворились со скрипом, и на пороге возникла моя мечта. Как жаль, что в этот миг ноги мои были не на столе, как у всякого уважающего себя Филиппа Марлоу, а всего лишь на спинке кресла. Порядком ободранного, замечу.
– Пан Малкош? – вопросило видение. – Простите, я туда попала?
Туда. В самое яблочко. В сердце мое. Двадцать девических лет, ну может, самую малость больше. Двадцать сантиметров золотых, как в сказке, волос. Глаза как небо июля, и ресницы двадцатимиллиметровой, навскидку, величины. Двадцать сантиметров декольте, если считать от чуточку заостренного подбородка и туда, вниз. Стянутая лакированным пояском талия – опять же двадцать дюймов, и не больше. Темно‑голубое платье с двадцатисантиметровыми рукавами. И двадцать! Двадцать покрытых интенсивно‑бордовым лаком ноготков… И ноги, ноги! Ноги, величину которых могла измерить только высшая математика, ибо не могло быть таких длинных ног у такой сравнительно невысокой девушки!..
– Вам что, плохо? – участливо спросила она.
– Никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо, – сказал я, отставляя стоявший у меня на бедре стакан на стол. В нем был лимонад. Допускаю, что разбавляют благородные напитки, как правило, жлобы, а не частные детективы, но ведь разбавлял‑то я все же не водой из‑под крана.
– Там у вас написано, что бюро открыто с восьми до четырнадцати, – сказала Супердвадцатка. – Я могу войти?
– А который час? – заволновался я. – Неужто больше четырнадцати?!
– Если б вы знали, как вы мне нужны, – произнесла она после некоторой паузы, озираясь. Лицо ее было задумчиво. – Вы что, переезжаете?
Я пошевелился, отчего мой так называемый офис заколыхался. Не вставая, широким великосветским жестом я предложил ей любое из трех моих кресел:
– Прошу вас сесть и рассказать мне все по порядку.
И она села, точнее сказать, вступила в тесный контакт с обивкой одного из моих раритетов, окончательно покорив мое сердце полнейшим отсутствием беспокойства за судьбу своего платья. Слезы подкатили к глазам моим.
– Не хотела бы пани выпить? Это снимает стресс.
– Ну разве что чуточку, – вздохнула она. И не было в этом ее вздохе ни капельки осуждения.
Я помчался в соседнюю комнату за вторым стаканом. Его могло и не быть, но он, к счастью, оказался на месте. Я наполнил его водкой от всей души – на три четверти. И она – нет вы только представьте себе! – она улыбнулась мне мягко, задушевно и этак по‑свойски отлила половину налитого в мой стакан.
– За здоровье прекрасных дам! – как бывало в армии, воскликнул я, и моя фата‑моргана сама потянулась ко мне со стаканом и чокнулась со мной.
У меня и без этой порции в глазах малость двоилось. Господи, клиент! Да к тому же еще и женщина. Молодая, красивая. Не выказывающая никакой неохоты выпить со мной. Сидю… сидящая в моем, курча бляда, кресле… И вообщ‑ще…
Нет, похоже, я окосел. Малкош, кретин, ты чего себе позволяешь?! О каком таком «вообще» может идти речь, когда клиент… Или клиентка…
– Дорота Ковалек, – донеслось до моего слуха. – Я в общем‑то еще учусь, но… Вот мое удостоверение.
– Пани фотоги… гиенична…
– Мы можем поговорить серьезно?
– Ну разумеется! Для этого мы здесь и встретились, милая па… то есть мой клиент, который нуждается в помощи, и я, который тоже… – Тут я чуть не смахнул со стола бутылку с остатками на донышке. Каким‑то чудом я поймал ее у самого пола. – Пани не выпьет еще?
– Только чуточку… Слушайте, может, я зайду в другой раз? Часто вы так вот с утра пораньше?
– Утро, вечер… какое, в сущности, имеет значение?
– Ради бога, простите, я вовсе не хотела обидеть вас… Я могу поговорить с вами о Боснии?
– Мы можем говорить о чем угодно… Желание клиента – закон… И если мой клиент, то есть пани… Господи, у меня никогда не было такого красивого клиента… То есть я хотел сказать… О чем это мы?
– Мы о Боснии. – Голос у нее был мягкий, я бы сказал ласковый. Так и хотелось погладить ее, приласкать… Отнести на кушетку, прижаться, заплакать, забыть обо всем на свете… Босния… Ах ты, нехорошая девочка! Почему все красивые такие нехорошие?
– Понимаете, Босния – это… И вообще…
Комната покачивалась и плыла куда‑то в сторону Балкан.
– Босния… Там ведь живут боснийцы. То есть мусульмане. Самые настоящие… Нет, правда. Вы только представьте себе – две жены… Три! Целый взвод жен, и все законные… И на кой черт это им, зачем?! У меня вот – ни одной. И я ни в кого, подчеркиваю, ни в кого не стреляю!.. Давай выпьем! Классная ты баба!.. Как это хорошо, что ты пришла ко мне…
Она улыбалась. Улыбалась и слушала.

Иглы, торчавшие из обтянутого плетенкой водительского кресла, были длиной в три сантиметра. Если учесть, что у мужчины средней упитанности слой мяса примерно такой же величины, тому, кто сел на них, я бы не позавидовал.
– Похоже, это кровь, – предположил я, приглядываясь к ржавому налету на иглах. – Неужели сработало?! А сирена?
Анджей Хрусляк, хозяин «тойоты», уж никак не был тем, кто испытал на себе действие моей ловушки: вся кровь его до единой капли была при нем. Судя по цвету лица, ее было даже больше, чем надо.
– Сирена?! – завопил он. – Да вся улица на ушах стояла. Она что у вас – корабельная, эта сирена?!
Тихая, вся в виллах и коттеджах, улочка с интересом слушала нас.
– Не хочу ничего слышать, – давился злобой пан Хрусляк. – В два часа ночи устроить такое светопреставление! А тут знаете кто живет?! Ну ладно, с соседями я как‑нибудь объяснюсь, а как я объясню вот это? – Он указал пальцем на мое приспособление.
– Полицейские видели?
– Вся свора!
– Свора, вы говорите? – искренне удивился я. – Их было так много? И это из‑за попытки угона?
Судя по всему, соседи у пана Хрусляка были действительно люди серьезные. Собственно, чтобы убедиться, достаточно было взглянуть на припаркованные у заборов тачки здешних оболтусов. А то и прислуги. Картину портили только мой серенький «малюх» и какая‑то старенькая «шкода» с помятым бампером.
– Вы понимаете, что натворили?! – Он вдруг перешел на шепот: – Этот фраер сыграл жмура. Копыта откинул. Вот здесь…
– Копыта…
Мой клиент был одет как Берлускони, а изъяснялся как уголовник. Но вовсе не форма его высказываний поразила меня. Поразило содержание. И даже очень…
– Ты что, глухой? У этого гада случился инфаркт, вот здесь. Вот на этом гадском месте. Из‑за твоей холерной сирены… Или из‑за того, что у него вся жопа была продырявлена!.. Я разговаривал с юристом. Так вот, если дело не удастся замять, мне знаешь, что светит?! Это же, считай, мокруха!.. – Сказанное до такой степени поразило самого пана Хрусляка, что он даже снова перешел на «вы». – Мы так не договаривались, пан Малкош. Труп – это уже слишком. Не знаю, может, все и рассосется, может, эти дырки в заднице не свяжут с инфарктом… Ну я, конечно, дал на лапу сержанту… тому, что писал протокол… Так вот знаете, сколько я ему дал? Семь сотен, курва!.. – Голос его опять окреп. – Все, что было в бумажнике!.. В общем, этот мусор про эти ваши иглы не написал… Так что с вас семьсот злотых, пан Малкош.
– С меня?! – Я чуть не поперхнулся. – И это после того, как у вас, пан Хрусляк, не угнали любимый автомобиль?! Мне, конечно, жаль…
Он не дал мне договорить:
– Жа‑аль?! Ему, видите ли, жаль!.. А вот мне вас – нисколько!.. Вы эти семьсот злотых принесете мне в воскресенье. В зубах принесете. И снимете эту свою гадскую механику. И с машины, и там – на моем складе. Разговор закончен… Это чтобы я из‑за какого‑то идиота парился на нарах?!.
Руку мне пришлось срочно сунуть в карман. Она как‑то сама собой сжалась в кулак.
– Но ведь я же показывал вам… И потом ни один прокурор, даже самый, как вы выражаетесь, гадский…
И опять он перебил меня:
– Все, хана! Конец базара. До воскресенья. А в понедельник я позвоню тому, кто мне порекомендовал вас… Я всем вашим клиентам позвоню! Всем, слышите?!
И я пошел в сторону ворот из кованого железа, из этаких невозможным образом выгнутых и переплетенных прутьев. Богатая, сытая, самоуверенная сволочь… Гад, ползучий гад, тронуть которого не было никакой возможности. Попробуй‑ка тронь ядовитую гадюку!..

Я сидел в темном вагончике, любуясь смутным силуэтом поллитровки. В ней еще было. И если б я прибавил оставшееся к тому, что уже употребил, пан Хрусляк стал бы величиной с пробку от «Житней». Ну хотя бы в моем возбужденном воображении.
Когда я услышал этот звук, решение упиться в хлам еще окончательно не созрело. Сидеть и решаться я мог еще долго, еще часа два как минимум. И все же я встал. Я взял валявшийся в углу полуметровый кусок тяжелого кабеля, я взял его в руки и вышел наружу. Кто‑то ходил по стройке. Опять. В третий раз за последние несколько ночей. Было темно и холодно. На электричестве у нас экономили, так что весь свет на территории был от соседнего здания. Но сейчас, в третьем часу ночи, света практически не было.
Ночной гость, который уже наказал охранную фирму «Марк‑секьюрити» на тысячу баксов (мы ведь оплачивали украденное), проникал на стройку одним и тем же путем: через наваленную у забора кучу кирпичей. Так ему было удобней – спускаться на территорию как по ступенечкам. В том, что это был именно он, не было ни малейшего сомнения. Негодяй заявлялся на вверенный мне объект только в мое дежурство. Два его прежних визита могли бы сойти за случайность, но этот третий!..
Я положил на кирпичи несколько пустых консервных банок. Как ни странно, ловушка и на этот раз сработала. Бряканье уроненной железяки было для меня как пение военной трубы. И тут уж я показал класс. В первую очередь я метнулся к воротам. Спугнутые грабители, как правило, дают деру, и чаще всего в сторону своей автомашины. Бежать в панике они могут, разумеется, и на своих двоих, но что‑то подсказывало мне, что тачка имела место. На худой конец, велосипед. Этот тип, спускавшийся на дело по кирпичикам, знал толк в удобствах и комфорте. Он просто должен был быть автомобилистом. Взобравшись на ворота, я осмотрел улицу. Из трех находившихся на ней машин одна показалась мне знакомой. Старенькая «шкода» стояла дальше других. Если бы спугнутый звоном бросился к ней, я бы увидел его бегущим по улице. Но на улице никого не было, и слава богу: вряд ли я смог бы догнать его после возлияния…
Спрыгнув на землю, я обошел стройку вокруг. Было хоть глаз выколи. К тому же дул ветер, заглушавший мои шаги. Я даже не крался, я просто шел. Шел и, честно говоря, не верил, что в здании кто‑то есть. И тут я увидел свет, промелькнувший на втором этаже. Все дальнейшее было делом техники. В доме был черный ход. Вот к нему‑то я и побежал, опять же вокруг здания. Фонарик я включил только на лестнице.
Тому, кто меня интересовал, света вполне хватало. На этот раз воровством он не ограничился. На втором этаже разгорался костер из сложенных штабелем дверных рам. Когда я заглянул в квартиру № 4, этот вандал уродовал стальным прутом оклеенную обоями стену. Она уже вся была изодрана. В строящемся доме мало что можно привести в полнейшую негодность так быстро и эффективно. По самым скромным прикидкам, касса моего работодателя лишилась еще нескольких сотен баксов. А ведь расходы господина Марковского были в каком‑то смысле и моими расходами.
Я хотел с ходу врезать ему по башке. Увернулся он в самый последний момент. Кабель со свистом обрушился на плечо вредителя и рикошетом сокрушил его челюсть. Мгновением позже кто‑то из нас опрокинул стоявший на полу керосиновый фонарь. Тот, кому я, похоже, сломал ключицу, чуть не сшиб меня, когда рванул на лестницу. Ударившись о косяк, он, громко вскрикивая от боли, побежал вниз по ступенькам.
Я уже был в каком‑то метре от него и на этот раз наверняка не промахнулся бы, если б не другой, свалившийся мне на голову с третьего этажа, с ломом в руках. Я так и не достал преследуемого. Кабель уже был у меня над головой, когда тот, неизвестно откуда взявшийся, попытался размозжить мою голову. Свободной рукой я успел перехватить другой конец кабеля, и лом, скользнув по нему, врезался в стену. Собственно, заминка и спасла того, ушибленного мною. Новый противник оказался помоложе и пошире меня в плечах. К тому же он был совершенно трезвый. Впрочем, это не спасло его. Внезапно отпрянув – благо было куда! – я ударил его коленом в подбрюшье. Придурок с ломом крякнул, согнулся пополам, вот тут я и врезал ему по темечку кабелем. Это было что‑то из области бильярдных фокусов. Голова его, отскочив от собственного лома, – классический свояк! – ударилась о стену. Я сверху врезал по ней левой, а когда он, вытаращив глаза, скрючился, поддел его коленом снизу. Лом, звякая, покатился по лестнице, а мой противник завалился на костер из дверных рам. На этом наш поединок и закончился. В дальнейшем бил только я, причем поначалу потому, что таких ублюдков бить надо, а потом уже с целью погашения его загоревшейся одежды. Может быть, со стороны это и не выглядело очень уж эффектно: бить лежачего всегда как‑то неудобно. Но того, кто мог бы упрекнуть меня, на поле боя уже не было, и я попытался догнать его. Сбежав по лестнице, я, перепрыгивая через лужи, помчал к забору, к той куче кирпичей, которая любителю настенных художеств так приглянулась. С какой‑то непостижимой легкостью я взлетел на ее вершину, перевалил через забор и спрыгнул на улицу. Опомнился я, когда был уже на полпути к тому самому дальнему и подозрительному, как мне казалось, автомобилю. Он‑то и сбил меня с толку. «Шкода» стояла на прежнем месте, ушибленного в поле моего зрения не было. Да и гнаться за ним мне почему‑то разом вдруг расхотелось. Слишком уж быстро он исчез. И только я подумал о том, что побежал он в другую сторону, как совсем уже близкая тачка заверещала вдруг стартером, завелась и, словно поперхнувшись, заглохла. И, уже схватившись за дверную ручку, я вспомнил, где видел этот драндулет с помятым бампером.
– А ну отвали! Отстань, кому говорят! Ты что, сдурел?! – рявкнул субъект, сидевший за рулем.
Весу в нем было от силы килограммов пятьдесят. Я без труда выдернул этого хмыря, с комплекцией среднего вьетнамца, из его личной автомашины. Я хотел уже было пустить в ход кабель, но он завопил так, что мне стало не по себе. Ну не кричат так от боли. И от страха кричат как‑то по‑другому. Так надрываются люди, находящиеся в состоянии крайнего возмущения. Ну, к примеру, сдернутые вами с вокзального унитаза, на каковом они сидели, держась за ручку.
– Кто‑о! Кто послал тебя, сволочь ты этакая? Говори, га‑ад!.. – Я изо всех сил треснул кабелем по крыше «шкоды». – Колись, курва мать!
– Я… я ничего не знаю… Отстань от меня! Ради всего святого, отстань!.. Клянусь… детьми клянусь, женой: я не хотел тебе сделать ничего плохого! Ну честное слово!
Он был как вчерашний студень на подоконнике. Его трясло. Я отшвырнул дохляка и врезал кабелем по ветровому стеклу. И в тот миг, когда стеклянное месиво сыпануло в салон «шкоды», я окончательно опомнился. Минутку‑минутку, а как же перебитая ключица, сломанная челюсть?! Где кровь, господа?!. Нет, я гнался вовсе не за этим желудочником…
Я схватил его за куртку:
– А тебя, кто тебя сюда послал, Харвард?!
– Какой еще Харвард?! – ужаснулся хозяин «шкоды». – Клиент! Просто мой клиент. Он иностранец! Он говорит по‑английски, только как‑то странно!.. Может, он русский? Но я не знаю, ей‑богу, не знаю!.. Пан Малкош, мамой своей клянусь: я никогда никому ничего… Я должен был только следить за вами! Только следить!..
Да, именно там, возле дома пана Хрусляка, я и видел проклятую тачку. Одно воспоминание о негодяе, потребовавшем с меня семьсот злотых, помогло справиться с быстро дающими ростки в душе угрызениями совести.
– Ты кто, ты детектив? – Я намеренно не употребил так и лезшего на язык слова покрепче. Если бы мой клиент предложил мне последить за кем‑то, разве я отказался бы? Да напротив, с радостью. – Документы у тебя есть?
Документы у него были. И паспорт, и лицензия на право заниматься тем, чем он занимался. Обе ксивы были оформлены на некоего Юзефа Куровского, проживавшего в Кракове на улице Кручковского. То есть в Новой Гуте. Адресок был еще тот. Моя контора находилась в куда более респектабельном районе.
– Ну и зачем ты следишь за мной? – Я бросил его документы в салон «шкоды», на засыпанное стеклом водительское кресло.
– Клянусь честью, не знаю. Он сказал мне следить за вами, вот я и… Он не сказал зачем… То есть он сказал, чтобы я особо обратил внимание на ваших женщин, ну на тех, с которыми вы, пан Малкош, контактируете, но это так, в общих словах, без конкретики…
Бред какой‑то. Я даже забыл пнуть ногой этого Куровского.
– И который день это продолжается?
– Девятый… Пан Малкош, отпустите меня!..
– Как он выглядит, ну ваш… русский? На чем ездит?
– Такой невысокий, темноволосый, лет сорока. Одет как все. Зеленая куртка, брюки. Брюки, не джинсы, ну такие обыкновенные, с отворотами внизу. И ботинки, военные ботинки, тяжелые… Только не наши, не польские. Знаете, я даже удивился: вроде бы серьезный человек, а ботинки как у скина… А машину его я не видел… Вот…
Я ждал продолжения исповеди. Но Куровский вдруг замолчал.
– Ну? И дальше что?
– Понятия не имею. – Брови у него сошлись на переносице, лицо помрачнело.
– Только что кто‑то хотел поджечь мой объект. Слушай, если не хочешь выглядеть как твоя тачка…
– Бить меня будете? – В его голосе была горечь. Горечь, но никак не страх. – Слушайте, шли бы вы вместе со своими кулаками на службу. Там ведь, кажется, еще горит что‑то… И вообще. Я бы вам, пан Малкош, не советовал…
– Так вы с ним по‑английски говорили? – Я повторил вопрос на языке Шекспира и футболиста Бэкхема. – Ты английский‑то знаешь, урод?
– Да отвали ты!..
Он выругался по‑польски. И похоже, совершенно перестал бояться меня.
Я сделал последнюю попытку:
– А Харвард? О Харварде ты что‑нибудь слышал?
Он не ответил. С треском захлопнув дверь своего драндулета, он завел мотор, показал мне соответствующий палец и уехал.

Я не особо удивился, когда, возвратившись на стройку, не обнаружил поджаренного «свояка». А то, что вызванные мною легавые возникли на стройке только вместе с восходящим солнцем, было и вовсе в порядке вещей. Во всяком случае, я по этому поводу как‑то не опечалился. С ними или без них, в четыре часа утра или в шесть, но я уже был, в сущности, готов. Я спекся. Я сам поджарился на том кострище из дверных рам. Гашение того, что от них осталось, стало первым и последним моим подвигом на ниве охраны вверенной мне частной собственности. Дух я перевел лишь после того, как молодцы из комиссариата запаковали меня в свою тачку с решетками и повезли куда следовало. До девяти утра я куковал в камере, вполне, замечу, комфортабельной, потому как одиночной. Следующий час я провел на лавке у кабинета комиссара Хыдзика, который поначалу возжаждал увидеть меня, а потом почему‑то передумал. В конце концов я дождался. Едва я переступил порог, пан комиссар закричал:
– Сегодня ночью вы избили пана Куровского, а также варварски разгромили принадлежащий ему личный транспорт. – Сопя, он уселся в кресло поудобней. – Где пан Куровский?
Тут уж я действительно удивился:
– Понятия не имею, пан комиссар. Судя по всему, вы встречались с ним уже после меня.
– Вы ему угрожали! – Комиссар Хыдзик полез в ящик письменного стола, а потому не мог видеть, как глаза мои округлились. – Вы подвергали его насилию, вы надругались над его собственностью, вы запугивали его. И вот пана Куровского нет здесь.
– А должен был быть? – поинтересовался я. Пан комиссар пропустил мой вопрос мимо ушей.
– Это нехорошо! Это очень нехорошо выглядит, пан Малкош! – Он глянул на меня исподлобья.
Пану комиссару было лет сорок, и он выглядел бы вполне нормально, если б не его дурацкие усы.
– Что вы можете сказать по этому поводу?
– Я охранял стройку, пан комиссар. В три часа двадцать минут двое неизвестных проникли на ее территорию, подожгли сложенные штабелем дверные рамы и начали портить свеженаклеенные обои. Я попытался остановить хулиганов. Завязалась драка, и тот, что постарше, личность которого мне не удалось идентифицировать по причине темноты, побежал в ту сторону, где стоял автомобиль пана Куровского. Во всяком случае мне так показалось, потому что была ночь, пан комиссар. Преследуя убегавшего, я вдруг услышал, как заработал мотор принадлежавшего пану Куровскому автомобиля марки «шкода». Это усугубило мои подозрения. Я решил, что человек, попытавшийся поджечь вверенный мне объект, пытается скрыться от меня на транспортном средстве. Вот поэтому я, находясь в состоянии сильнейшего стресса, а также в целях самообороны, вытащил вышеупомянутого Куровского из автомобиля заграничной марки…
– Вы что, издеваетесь, Малкош?! Здесь не суд и не балаган! Здесь комиссариат полиции! – Усы у него воинственно встопорщились. – Где Куровский, я спрашиваю?
И я чистосердечно признался пану комиссару:
– Не имею ни малейшего понятия.
Пан Хыдзик засопел:
– Надеюсь, Куровский отыщется целым и невредимым. Ваше счастье, Малкош, что он не успел написать жалобы. Вы бы у меня отсюда не скоро вышли…
– Пан комиссар, – сказал я, – после сегодняшней ночи я, кажется, потерял работу. Я просто печенкой чувствую, что мне придется подыскивать новую…
На том мы и расстались.

Из троих работяг, с которыми я переговорил, вернувшись на стройку, один уже считал меня уволенным, второй предположил, что меня сегодня же вышибут из «Марк‑секьюрити», а третий и вовсе смотрел на меня как хирург, встретивший за дверьми операционной свежеиспеченную вдову. Это он рассказал мне, что в 7.00 утра прораб обнаружил перед запертыми воротами всех работавших в дневную смену. Трудящиеся ждали, когда их впустят. В 7.30 мужики, у которых была почасовая оплата, наорались досыта, а прораб перекусил наконец цепь клещами. В восемь с копейками ситуация опять усугубилась: на стройку прикатил багровый от бешенства Марковский. Они с прорабом начали на всю улицу выяснять, кто, кому и сколько «капусты» должен. Дискуссия закончилась тем, что Марковский на полном серьезе предложил завести бульдозер и выпихнуть мою малолитражку за пределы стройки, поскольку она вдруг почему‑то всем начала мозолить глаза и мешать. Далее шеф детективного агентства и мой работодатель обнаружил в куче мусора пустую поллитровку. В ход тотчас же вступил метод дедукции, благодаря которому пан Марковский пришел к выводу, что я скорее всего лежу где‑то в ближайших кустах, упившись вусмерть. Мой шеф завопил на всю окрестность, что это всё, конец, с него хватит, он видал меня в гробу и я должен немедленно явиться к нему на ковер, когда прочухаюсь. После этого он плюнул и уехал, скрежеща коробкой передач, как зубами.
Беды, как известно, ходят парами. Следующие два часа у меня ушли на то, чтобы завести «малюха». По дороге домой я вспомнил вдруг, что не ел с вечера, а в холодильнике у меня только сахар, печенье и мешочек картошки, что было не так уж и плохо, если учесть тот факт, что холодильник мой давно не работал. Я поставил тачку у дома и в магазинчике через улицу купил самую дешевую пиццу с мясом и лук. Потом я перешел улицу, поднялся пешком на четвертый этаж и напрочь потерял аппетит.
Перед дверьми с табличкой: «Охранное агентство. Пиротехнические услуги. Инж. Марчин Малкош. Часы работы 8 – 14» – стоял пан Марковский.
– Соизволили наконец появиться! – Нет, он не кричал на меня, но все находившиеся в этот миг в доме могли бы сделать не подлежащий сомнению вывод, что появляться здесь мне не следовало. – Ну и где вы были? На службе или поблизости от нее?
– Скорее на некотором отдалении, – буркнул я, имея в виду комиссариат полиции.
Я попытался обойти пана Марковского, и тщетно.
– А ну дыхните! Дыхните, черт бы вас побрал! – Глаза у шефа были белые от ярости.
– Но вы, кажется, уже не работаете в дорожной полиции, пан сержант, – мягко заметил я. – Пора бы отвыкнуть от прежних привычек.
– А вы уже не работаете у меня, – рявкнул Марковский. – Всё! Конец выпивкам за мой счет! Чтобы из‑за какого‑то алкоголика я… Ты знаешь, что я сегодня по твоей милости попал на тысячу триста зеленых?!. И это за одну ночь!.. И знаешь, кто мне вернет эти деньги? Ты, Малкош!..
– Насколько я понял, вы увольняете меня, – сказал я, пытаясь сменить тему.
– Я вышибаю тебя ногой под зад! А еще я сделаю все, чтобы эту твою контору закрыли. И навсегда, сволочь ты этакая!..
Странное дело, мне каким‑то образом удалось сдержаться. Более того, мне доставляло даже некоторое удовольствие смотреть на него. Еще немного, и моего бывшего шефа хватила бы кондрашка. У него тряслись руки. Его колотило.
– В таком случае, – спокойно сказал я, – вы, пан Марковский, будете сами разыскивать тех типов, которые сегодня подожгли стройку. Будучи уволенным, я не обязан…
– Думай, что говоришь, идиот! Я эти деньги вытрясу из тебя. Я достану их у тебя из жопы…
Его тираду, как птицу в полете, остановила медленно, с одышкой, взбиравшаяся по лестнице сухонькая седовласая старушка.
– Смотри у меня, Малкош, доиграешься! – прошипел пан Марковский.
Он повернулся и трусцой посыпался по ступенькам, даже не попытавшись уступить дорогу пани Марии Элеоноре Поплавской, семидесятилетней хозяйке дома, в котором я проживал. Я чуть было не последовал примеру своего бывшего начальника. Если уж пани Поплавская взобралась на такую высоту, у нее был повод.
– Вы не заплатили за сентябрь, пан Малкош, – заскрипела старая карга.
– Но я же всегда платил вовремя. И потом, позавчера опять не было воды, – несколько невпопад возразил я.
Глуховатая пани Поплавская слышала только то, что ей было нужно.
– Есть много желающих занять этот апартамент, пан Малкош!
Апартамент! Нет, вы только подумайте!..
– Ради бога, не волнуйтесь, я заплачу. В самое ближайшее время. Завтра. Или послезавтра…
– Как на женщин, так у пана деньги находятся, – заскрипела пани Мария Элеонора. – Так и ходят, так и ходят одна за другой…
Сокрушенно покачав головой, она пустилась в обратный путь, кряхтя, вздыхая и бормоча что‑то себе под нос. А я так и остался стоять у дверей, соображая, с кем она меня спутала. Неужто с теми тремя студентами этажом выше?
Я оставил сумку с провизией у дверей (что бы там ни говорили о нашей развалине о пяти этажах, воров тут до сей поры не было), так вот, я оставил свою сумку и спустился в магазинчик напротив, где и приобрел стограммовый «мерзавчик». Я хотел купить чекушку, но денег, увы, не хватило, а брать водку в кредит я как‑то не решился. «Не настолько низко ты пал, Малкош», – сказал я себе. Хотя не было никакого сомнения в том, что пал я достаточно низко. Водку я выпил еще по дороге, точнее сказать, на лестнице. Оправданием мне послужила мысль, что уважающий себя мужчина не должен возвращаться домой с такой жалкой пародией на бутылку. Доставая ключ у входных дверей, я с изумлением обнаружил, что оставленная мною сумка исчезла. Это настолько поразило меня, что я даже не заметил: дверь открыта. Мало того, в прихожей горела лампочка. Щурясь от слепившего глаза света, я разглядел в глубине помещения сидящее на лавке странное существо, голова которого состояла как бы из двух частей: из огромных солнцезащитных очков и копны черных волос, каковых было такое великое изобилие, что лицо гостьи казалось худеньким и бледным.
Какое‑то время мы смотрели друг на друга одинаково неуверенно.
– Пан Малкош? – Вопрос и обстоятельства, в которых он прозвучал, что‑то смутно мне напомнили. Молодая – хотя, если присмотреться, и не очень уж – дама и нетрезвый – но опять же не очень уж чтобы – владелец того, что именовалось охранным, прости Господи, агентством.
– И что на этот раз? – глуповато ухмыльнулся я. – Зондаж?
Она непроизвольно поправила очки.
– В каком смысле?
– Я имею в виду зондаж общественного мнения. Или вы по поводу страховки? – Тон моего вопроса был вполне доброжелательным. – А может, вы ко мне… по делу?
– Да! – Она даже подскочила со своего места. – Я к вам по делу, пан Малкош!
Только теперь я разглядел, что она довольно‑таки крупных размеров. И говорила она как‑то странно. Честно сказать, впервые в жизни я говорил с женщиной задирая голову. Нельзя сказать, что она была намного выше меня (кстати, на ней были туфли на шпильках), просто это был тот самый случай, когда не только рост женщины – проблема. Она была крупной, так сказать, во всех своих проявлениях, а ее бежевый костюм еще больше это подчеркивал. И вы знаете, ни по какой шкале размеров ее нельзя было отнести к полным или дурно сложенным. Вряд ли она добилась бы успеха на конкурсах красоты, но мужикам такие бабы нравятся, это точно.
Но в том‑то и дело, что мужиком я себя как‑то не ощущал.
– Нет‑нет, только не сегодня. В смысле, не сейчас. – Я сначала сказал это, а потом стал думать: а что это я сказал? – Сегодня у меня нет времени.
Она сделала полшага ко мне. Слишком много для такого тесного помещения.
– Но я не местная. Я не из Кракова. – Только в этот момент я заметил туристическую сумку, стоявшую на полу, и притулившийся к ней мой пакет с покупками.
– Мне очень жаль, – сказал я совершенно искренне, – но я должен уйти.
– Надолго? – Моя гостья занервничала, и сразу стало заметно, что она не только не краковянка, но и не полька.
– Ну, скажем, до завтра меня не будет.
– До восьми часов ноль‑ноль минут?
– Это уж как минимум. – И тут вдруг я с легкой укоризной сказал себе: да не тебя не будет, а у тебя не будет, и уже никогда в жизни, дурень ты этакий! Она была как шикарная шкатулка за стеклом дорогого бутика. И я смотрел на нее глазами ребенка из многодетной семьи клошара из‑под парижского моста. Наверное, потому я и сказал: – Да и какая разница? Я не принимаю новых заказов. У меня вообще нет времени.
И в контексте занюханной истины, что время – это и есть деньги, я ей даже не соврал.
– То есть это значит: вообще не приходить? – довольно‑таки спокойно вопросила она.
Костюмчик, туфли, белый свитерок – все это было куплено явно не в комиссионке, правда и не вчера, и даже не на прошлой неделе. При таком достатке мадам могла бы обратиться в фирму посолидней. А она дожидалась меня. Здесь, в этой вот засранной прихожей, где все и слепому видно. Интересный факт…
– Пани хочет что‑то взорвать? – поинтересовался я на всякий случай. – Или кто‑то хочет взорвать пани?
– Нет.
– Тогда извините, мне надо идти. У меня назначена встреча.
– С кем?
Подобный вопрос имела право задать разве что жена. Судя по всему, гостья деликатностью не отличалась.
Моя улыбка как‑то сама собой стала ухмылкой.
– С любовницей, – сказал я.
– Вы ее любите? – Моя шутка отскочила от нее, как теннисный мячик от бетона. Я вдруг почувствовал, что этот разговор мне надоел.
– А вы что, монашенка в штатском? – Я даже не стал ждать ее ответа. – Нет, не люблю. Я просто пользуюсь ее услугами.
Кончики ее губ дрогнули.
– Естественно. Для этого и нужны женщины. Она красивая?
Ну не могло же богатство так испортить человека! Или до нее дошло, что я пьян?
– Сойдет, – сказал я. – Она такая… обтекаемая. Как литровая бутылка…
Изысканной мадеры в фирменном сосуде, чтобы угостить ее, у меня не было.
– И этого достаточно?
– Я не максималист. Могу довольствоваться тем, что есть.
– Значит, вы ее фактически не любите, – вздохнула она.
– Какая разница. Она нужна мне… Хозяйка туристической сумки ненадолго задумалась. Особой радости у нее на лице не было.
– А если никакой разницы, – подумав, сказала она, – зачем же кроссовки топтать?
– Да я ведь ухожу не джоггингом заниматься!.. – Нет, она, кажется, достала меня.
Странным был наш разговор. Должно быть, поэтому я никак не мог его закончить.
– Ну да, не джоггингом… Именно так я и поняла. Может, войдем? – Неизъяснимая мягкость была в ее голосе, в жесте руки, указующей на дверь моей конторы. – Мне очень нужно поговорить с паном.
– Ну не хочу, не могу я говорить с вами… Ну не до этого мне сейчас. Понимаете, я выпил… Так уж получилось…
– Тогда мы и не будем разговаривать…
О, этот голос!.. Только последний кретин не понял бы, на что она намекала. Секунду или две я недоверчиво пялился, как полудурок, который вытряхнул из ведра на помойку мусор и вдруг увидел в дерьме золотой слиток. Потом наступила реакция.
– Вас послал Харвард? – Я отступил, пряча руки в карманах.
– Харвард?! – Ее брови полезли на лоб.
– В постель мы с вами не ляжем, – сухо сказал я. – А ну кругом и шагом марш отсюда! А если кто спросит, скажи, что ты не в моем вкусе. Скажи им, что настоящие мужики предпочитают блондинок.
Она уже не улыбалась. Но и уходить, похоже, была не намерена.
– А что же делать брюнеткам? – Она глянула на меня исподлобья.
– Ну знаете… – Честно говоря, я уже и не знал, что ей сказать. – Слушайте, пани, шли бы вы отсюда… – Слово «пани» в этой фразе было явно лишнее. – И вообще!.. Короче, мне надо уходить, черт бы вас побрал!..
Она до того оторопела, что даже не выскочила за мной на лестничную клетку. И не крикнула вслед, когда я, рискуя проломить хлипкие деревянные ступени, сбегал вниз.

Я прошел через кабинет в помещение номер два – комнаты в моем логове располагались аристократической анфиладой, – в комнатуху, которую некоторые клиенты могли принять за оружейную комнату. На самом деле это была моя спальня. Я переступил ее порог и замер. То самое, что, нелепо скукожившись, чернело (или белело) у моего наполовину раскрытого дивана, было вовсе не опрокинутым креслом и не кухонным шкафчиком, свалившимся вдруг – но в общем‑то совершенно закономерно – с едва державшегося в стене гвоздя.
– Это вы, пан Малкош? – услышал я.
Есть, есть оно в жизни – упоение! Упоение собственными силами, в частности когда водку запиваешь исключительно пивом. Оно пошевелилось – это нечто у дивана, – и я услышал вздох и повторный вопрос и голос с каким‑то легким акцентом, скорее всего балканским. Будь я настоящим детективом, я бы, конечно, сразу же вытащил кольт из‑за пояса. Но я, точнее, тот, кого она назвала паном Малкошем, как последний дилетант, щелкнул выключателем.
Комната выглядела ужасно. Честно говоря, и раньше о ней нельзя было сказать ничего хорошего, но я как‑то уже привык к фигурным пятнам протечек на потолке, к отклеившимся обоям, к шифоньеру, дверцу которого нельзя было закрыть без газеты. В глаза бросались новые детали: раскисшая пицца на столе, рядом с ней нарезанный кружочками лук на доске, настежь открытый шкаф, он же шифоньер, и положенная на ночной столик пачка старых журналов из этого шкафа.
– Вы должны вызвать полицию, – сказала она.
На этот раз она выглядела совсем не так уверенно, как прежде. Сидя на корточках рядом с двуспальной лежанкой и подпирая полуприподнятую половину ее коленом, не была похожа на женщину из высшего общества. Последние вряд ли наносят визиты в ночных рубашках. И у них уж наверняка не бывает фонарей под глазами.
– А на кой черт мне полиция? – не понял я. – Я уж как‑нибудь сам справлюсь… Господи, до чего же гудят ноги… Или это голова?
– Вы ничего не понимаете. – Она навалилась грудью на драную обивку дивана. – Там… там бомба!
– Бомба? Ну да, – хмыкнул я. – Полураздетая секс‑бомба в соблазнительной позе…
– Я не шучу, – процедила она сквозь зубы.
Сейчас, когда на ней не было черных очков, я мог полюбоваться не только уже отдающим желтизной синяком у нее под глазом, но и самими глазами. Цвета светлой бронзы, они были довольно‑таки оригинально расставлены. По‑восточному широко.
– А думаете, я шучу? – Хорошее настроение не покидало меня. – Проникновение на чужую жилплощадь – это пахнет статьей. И ночная рубашка вам не поможет. Как вы сюда попали?
Нельзя было не отдать должное ее настойчивости. Хотела войти ко мне и поговорить – и добилась этого!
– Там, под диваном, что‑то есть. Если это не пан спрятал…
– Я в такие игры не играю, – отрезал я, подходя к шкафу. – Позвольте полюбопытствовать, а что вы тут искали?
– Что… что вы там делаете? – Повернуть голову ей было крайне трудно.
– Проверяю, не рассохлись ли дверцы.
Я снял с вешалки широкий офицерский ремень и хлестнул им по шкафу. Акустический эффект превзошел все мои ожидания.
– Пшепрашам, пани, – извинился я.
– И ничего тут нет смешного.
– В этом вашем борцовском поединке с моим диваном – тоже. Но я ведь молчу.
Она показала глазами под диван:
– Если это сделал пан, то пусть пан скажет. У меня уже сил нет. Семь часов… Знаете, как у меня все болит?
– Послушайте, я малость выпил. – Я подошел к ней поближе и попытался улыбнуться. – И я устал. Я уже двадцать семь часов на ногах. Мне бы сейчас прилечь. Ну будьте хорошей девочкой: одевайтесь и идите отсюда…
– Вы не понимаете…
– Понимаю! Я все понимаю: твой шеф сначала показал мне палку, а теперь тебя – сочную, сладенькую морковку. Как тому ослу… Старый как мир номер!
– Мой шеф?!
– Ну твой патрон, если хочешь. Ты ему скажи, что все у нас было как надо. А то еще не заплатит тебе… за работу. Это ведь не проверить…
Я присел, опершись спиной о подъемную часть дивана. Лицо подпиравшей ее женщины было рядом, совсем рядом. Брезгливую гримасу, искривившую ее губы, я разглядел хорошо. В ответ я по‑волчьи ощерил зубы.
– Больно! – простонала черноволосая. – Не напирайте на диван, умоляю!..
– Знаешь, у меня вместо мозгов свиной студень. Я чего‑то не схватываю…
– Вызови полицию, пьяный придурок! – В ее голосе послышались плачущие нотки. Диван у меня был и вправду тяжелый. – Позвони, или мы сейчас взорвемся вместе…
– Секс‑бомба бабахнет? Ну хорошо, хорошо, раз ты такая добросовестная, можешь остаться на ночь. Но только уговор: передай Харварду, что я все равно не согласен. Передашь?
– Не‑ет! – выдавила она. – Я не понимаю, о чем вы говорите.
– А я не могу лежать в постели с женщиной, до такой степени неискренней со мной…
Я попробовал облегчить ее тяготы. Хотя бы частично. Подъемная часть старой развалины, на которой я спал, весила около тонны. Вместе с грудями, каковые на ней возлежали. Фиксатор давным‑давно не работал. Диван у меня постоянно находился в рабочем положении.
– Прошу вас, постарайтесь сосредоточиться, – прошептала она. – Извините за то, что вошла к вам без спросу. Я сделаю все, что вы захотите, честное слово!.. Только умоляю, слезьте, пожалуйста, с моей ноги и позвоните в полицию. Или скажите, что это розыгрыш. Я не знаю, что у вас там с этим вашим Хер…
– Харвардом, – подсказал я.
– Я не знаю, как там у вас принято. Если вы так шутите, конечно, ваше дело. Я не обижусь… Только, ради бога, помогите мне. Больно, так больно…
У нее были влажные глаза. И тонюсенькие, как паутинки, морщины в уголках. Она была слишком взрослой девочкой, чтобы с таким упорством играть во что‑то, не сулящее ей успеха. Я обдумал диагноз и быстро сунул руку под лежавшую на матрасе подушку.
– В чем дело? – Она не сразу сообразила, но поскольку, в отличие от меня, была совершенно трезвой, растерянность не продлилась долго. – О господи!.. Вы что, думаете, я пришла вас…
– А почему бы и нет? Почему бы не положить туда чего‑нибудь остренькое. Ножичек, к примеру…
Она горько усмехнулась:
– А моя ночная рубашка? Вы как это себе представляете: я слышу, кто‑то идет, прячу под подушку нож, приподнимаю эту холеру, сажусь на корточки… Сижу и думаю: «Сейчас он войдет, удивится, подойдет ко мне… А я его в спину, когда отвернется!..» Так?
– Логично, – одобрил я.
– Нет, это не логика, это идиотизм. Куда проще встать в прихожей у дверей, чтобы сразу и в сердце!..
– Могли бы и не успеть. У меня хорошая реакция.
– А переодеться в ночнушку успела?
Я хмыкнул:
– Кто вас знает, может, вы профессиональная модельерша. Или стриптизерша. – Я возражал уже больше по инерции. – Они переодеваются быстро, быстрее, чем солдаты в армии.
– Слушайте, суньте лучше голову под кран. Я ведь правда не шучу.
– Хотите, чтобы я захлебнулся? – Уже нужно, нужно было останавливаться, но пикировка была мне в кайф.
– Вы опять?! – ойкнула моя посетительница. – Лучше уж давайте о моей ночной рубашке.
– Классная рубашка, – похвалил я. – Немножко длинноватая, чуточку старомодная, но, наверное, так и задумано. Клиент ожидает черт знает чего: кожаных плетей, ремешков, сексуальных безобразий, а тут вдруг совершеннейшая скромность…
– Вы угадали, – процедила сквозь зубы жгучая брюнетка с синяком под глазом. – Все так и есть. Только раздеваться, как у вас в армии, я не умею. Для того чтобы все с себя снять, требуется время. Слышите, кретин? Даже если б вы ползли по лестнице на карачках…
– Ну, здесь вы что‑то путаете! На карачках это не я, это, скорее, вы…
Моя ухмылка стала вроде спускового крючка. Необъяснимым образом она высвободила свое многострадальное колено, в результате чего крыло дивана всей чудовищной тяжестью легло на ее левую грудь. Далее она, согнув ногу до предела, вдруг распрямила ее с неуловимой для глаз быстротой. Диван даже не дрогнул, а вот я, ударенный пяткой в лоб, отлетел через всю комнату, под окно.
Очнулся я на полу.
– Ну, теперь‑то вы, надеюсь, видите это? Там, сзади… в глубине?
И я сначала увидел, а потом, когда по‑пластунски подполз поближе, присмотрелся к увиденному повнимательней.
– Эти журналы лежали в шкафу, – сказал я, имея в виду рассыпанную по полу прессу. – А еще минуту назад – на столике…
Увы, опрокинутый столик оказался на траектории моего полета.
– И вы больше ничего не видите?!
Пакетик с контрацептивом был на виду, среди изданий, которые приличным гостям лучше не показывать. Всю эту мерзость, между прочим, я прятал на самом дне ящика с бельем.
– Это не мое, – сказал я, стараясь не смотреть ей в глаза. Я смотрел на пакетик, она тоже.
– Знаю. Это я купила, – созналась Черновласка.
Какое‑то время комнату наполняла тишина ватной консистенции. Я не притрагивался к пакетику, и чем дольше он лежал между нами, тем неприличнее выглядел.
– Мы же не дети, – пояснила она. – Давайте отложим эти глупости на потом. Была бы признательна пану, если б он в конце концов посмотрел под диван. Там что‑то есть…
– Вы положили презерватив на столик, и он упал. – Ничего более глупого сказать было нельзя. – Вы что, специально…
– О господи!.. Это у нас такой народный обычай: когда приходят в гости, переодеваются в ночное белье и кладут пачку… этих на столик у постели… Да посмотрите же наконец, что там!
Делать было нечего. Я лег на живот рядом с ногой в снежно‑белом носочке. Удивительное дело, он был девственно чистым даже на подошве. О нет, не в них она пришла ко мне. Скорее всего носки были особым, секретным компонентом плана, с помощью которого меня собирались оболванить.
– Нет там ничего, – сообщил я, обозрев скомканные простыни, подушку и свою пижаму, почему‑то оказавшуюся на полу.
– Неужели не видите?! Там, где защелка! Я начала поднимать диван, а оно как стукнет, нехорошо так… Ну, знаете, как это… Я туда заглянула, а оно там…
– Вы мне загораживаете, – буркнул я. – Ногой загораживаете…
Я придвинулся к ней совсем уж близко: мое ухо коснулось ее ноги. Я заглянул и затаил дыхание и медленно, одними глазами, проследил, куда тянется леска. На тот гвоздик я поначалу не обратил внимания, ища чего‑то более существенного. Не зря же она просидела, скрючившись, семь часов подряд.
Эта штука оказалась совсем не там, где я ожидал ее увидеть. А гвоздик и вовсе!.. Он торчал как раз посреди доски, за которой находились пружины. Теоретически он мог находиться там со времен Гомулки и Циранкевича, когда и был произведен мой антик. Но во‑первых, даже тогдашняя, напрочь оторванная от реалий жизни экономика не практиковала забивание гвоздей шляпкой вперед. Во‑вторых, кто‑то потратил время, чтобы затупить острие гвоздика. Ну и в‑третьих, я бы уже давно разодрал подушку, зацепившись об это паскудство.
– Что вы там делаете? – прошептала потерявшая терпение черноволосая колдунья. Да‑да, я так и назвал ее про себя – «колдунья», ибо, как полагалось сказочному персонажу, она одарила меня двумя совершенно бесценными дарами. Первым ее даром была, сами понимаете, любовь. Ну не очень чтобы сказочная, но уж точно – практически с первого взгляда. Ценность другого дара не имел права подвергать сомнению никто из живущих на свете. Жизнь – штука стоящая, а уж тем более для того, кому ее подарили. Точка. Абзац.
Был еще один подарочек, который я мог бы приписать колдунье, но уверенности в том, хочу ли быть трезвым, у меня не было.
– Вы что, заснули?
Слишком долго я лежал без движения.
– Зачем вы пришли?
– Я… я хотела нанять вас, – осторожно ответила Черновласка. – В качестве детектива. То есть… ну, не совсем детектива…
– Ясно, – сказал я.
Поднявшись на ноги, я на глаз прикинул расстояние между полом и приподнятым крылом дивана. Я подтащил кресло, установил его рядом с потенциальной работодательницей и снял с полки стопку книг.
– Вы что‑то сказали? – спросила она.
– Я берусь за ваше дело.
Только сейчас у меня хватило мужества посмотреть ей в глаза.
– То есть… Но я ведь не рассказала еще пану, о чем…
– Потом, – перебил я. – Еще немножко потерпите?
В ее глазах смешались надежда и неуверенность. Ничего удивительного: слишком резкой была смена моего настроения.
– Немножко – это сколько? – тихо спросила черноволосая. – Пока вы будете звонить в полицию или?…
– Или, – сказал я. Она побледнела. – Я знаю, о чем вы думаете.
– Нетрудно догадаться. – Она уже почти шептала. – Это ведь бомба, правда? И вы хотите ее обезвредить…
Я кивнул:
– Конечно, полицейские будут трезвые. И у них есть всякие приспособления. Но ведь не больше того…
– Вы так думаете?
– У них нет такой мотивации, как у меня. Если рванет, я разом потеряю и дом, и клиента.
– Не дом, – поправила Черновласка. – Снятую жилплощадь. А что касается клиента… Ну, в общем, я не золотая жила.
– А вот это вы зря сказали. Погибать, так уж хотя бы с бодрым блеском в глазах.
– Но я не хочу, чтобы вы погибли!
– А я хочу, чтоб не погибли вы. – С минуту мы молчали. – И потом, есть еще один повод.
Она сообразила с лёту:
– Привести в порядок диван? – Наконец‑то гостья моя улыбнулась. – А чем не повод… Правда, я так устала.
– Я тоже.
– Но повод и впрямь неплохой.
– И я так думаю. Только ведь я не об этом. Я ведь специалист, пани. И неплохой специалист. Куда лучше, чем те, в полиции.
Я уже настолько протрезвел, что мог бы поддаться на ее уговоры и пойти звонить легавым. И об этом она, похоже, догадалась, а потому кивнула в знак согласия.

Первым делом я сдвинул кресло как можно ближе к центру тяжести приподнятой части дивана. Добавил книг в стопку, положенную на кресло. Оставалось ликвидировать зазор в дамский пальчик толщиной.
– Еще секундочку, – тихо сказал я, ища глазами что‑нибудь подходящее. – Сейчас мы подсунем сюда… да хотя бы вот этот журнальчик, и пани будет свободна, как птица.
– Так просто? – Чувствовалось, что быть кому‑то обязанной она не очень любила. – Господи, знали бы вы, как у меня все одеревенело… Боюсь, я не смогу помочь вам…
– А уже и не надо. – Стараясь не встречаться с ее глазами, я засунул в щель глянцевый таблоид с силиконовыми титьками на обложке. Теперь крышку дивана подпирали сразу четыре женских груди.
– И ничего не надо бояться.
– Я и не боюсь.
Сначала я изучил таинственный гвоздик. В доску его вовсе не вбили, а вставили. Залитое клеем отверстие для него было сделано тонюсеньким сверлом.
– Я сейчас вернусь…
Встав, я прошел в угол комнаты, где при очередной перестройке помещения была подвешена моя персональная раковина. Я нагнул голову и открутил кран. Вода была холодная, почти ледяная.
– А вот это хорошая мысль, – оживилась Черновласка. – А чайник вы не поставите?
– Чтобы полить себе голову кипятком? – Я потянулся за полотенцем. – Нет, на такие подвиги я еще не способен…
– Я имела в виду кофе, – вздохнула жертва терроризма.
Ее идея мне в общем‑то понравилась. Кофе нам обоим уж никак бы не помешал. Крепкий двойной кофе, бодрящий холодный душ, минута концентрации по системе индийских гуру – для выпившего минёра это было бы сущим спасением. Проблема заключалась в том, что я был уже почти трезвый и хорошо видел ее глаза.
Я взял перочинный ножик и осторожно отделил от рамы обивку из серого полотна. Оно крепилось скобками, но в интересующем меня месте кто‑то вынул их, а ткань приладил наново с помощью клея.
– Я чем‑нибудь могу помочь? – Ее дыхание было прерывистым.
– Почему вы решили, что это бомба? – Я задал вопрос, просто чтобы не молчать. Ожидая ответа, я медленно вырезал кусок полотна вокруг гвоздика, назначение которого мне было совершенно непонятно.
– Ну как вам сказать… И потом, я уже говорила вам. – В ее голосе зазвучала нотка раздражения. – Там что‑то щелкнуло. Как затвор, только потише.
– Ага. И это все?
– Ну, взрыва я, извините, не слышала, если это вас интересует.
Сомнений не было: она обиделась. Как всякая женщина, слова которой собеседник пропускает мимо ушей, как жужжание кухонной мухи. «Ничего, переживет, – подумал я, – вот спасу ей жизнь, тогда она заговорит по‑другому…»
Под тканью я обнаружил странное приспособление, под которое была высверлена еще одна дырка величиной с монету. В нее‑то и была впихнута «спусковая пробка», как я назвал это чудо конструкторской мысли. Обыкновенная винная пробка, которую всунули с большим трудом. Ее даже подрезали, поскольку она не лезла. Второй частью как бы «запала» был фитиль. Засунуть его в высверленное отверстие вместе с пробкой, понятное дело, не удалось, но попытка такая, судя по следам, была предпринята. В итоге фитиль прикрепили к пробке с помощью шпунтика. Я не стал выяснять, куда тянется эта пиратская хреновина, поскольку увидел кое‑что посущественней: тонкую рыболовную леску, прикрепленную к диванной раме и терявшуюся в складках постели. Вот она‑то и должна была привести в действие взрывное устройство, довольно‑таки хитрое, в чем я и убедился, когда с осторожностью нейрохирурга перерезал леску и заглянул под одеяло. Мой диван был прямо‑таки залит тем самым клеем, с чьей помощью был закреплен запал, при виде которого глаза мои медленно полезли на лоб. Это был приклеенный к дивану коробок спичек, к терке которого весьма хитроумным способом приладили то самое, чем по терке чиркают. Концы спичек – их было три – окунули в гипс, каковой и держал леску. Сюда же тянулся второй конец фитиля. И все это свинство было щедро посыпано порохом! Вот, пожалуй, и все о системе, которая, конечно же, могла бы насмерть перепугать кого‑то и спалить жилище. Но не убить такого, как я, нет. Эту цель должны были выполнить тринадцать бутылок немецкого спирта, находившиеся там же, под одеялом. Любой нынешний следователь написал бы в отчете: «Несчастный случай на почве бытового пьянства». И следствие было бы прекращено. Я именно так и думал до тех пор, пока не пощупал свой пляжный матрас. Одна из его камер была… нет, не надута, а наполнена. Да еще так, что пластмассовую пробочку на надувном устройстве пришлось посадить на клей.
Звуки, которые сопровождали процесс вытаскивания матраса, были столь характерны, что черновласая колдунья насторожилась:
– Там бензин?
Удивительное дело, я чуть не забыл о ней. В какой‑то момент сапер во мне взял верх над джентльменом. Сапер, а возможно, и трус… Впрочем, по‑настоящему я испугался только потом, когда уложил свой любимый матрас около раковины с краном. Меня так и подмывало перенести его еще дальше, к окну. И выкинуть, выкинуть это говно к чертовой бабушке!..
– Вы курите? – спросил я, рухнув в кресло.
– Сигареты? Ну как вам сказать… – Она тотчас поправилась. – То есть сейчас не курю. А почему это вас интересует?
– Курильщики эту пакость видят чаще других. Знаете, такая вся из себя прозрачная. Та, что в одноразовых зажигалках…
Она вздрогнула:
– Вы хотите сказать… О господи!..
– Без него уж точно не обошлось, – согласился я. – Вам, кстати, не надоело сидеть на корточках? Пани может встать. Только кресло не толкните: вы меня оставите без крыши над головой. Терпеть не могу запах горелого…
И она наконец‑то высвободила свою многострадальную грудь. И знаете, что эта красотка сделала в первую очередь? Она сунула нос в разинутую пасть дивана‑убийцы! Ну что ж, любуйтесь на здоровье, мадам! Спичечному коробку, конечно же, далеко до американской взрывной электроники, но определенным ужасом от него веяло. Какой все‑таки кайф – быть героем в глазах спасенной тобой дамы!..
– Ерунда какая‑то, – фыркнула вдруг Черновласка.
– Что?… Что вы сказали? – Мои брови непроизвольно полезли на лоб. В ее голосе было удивление, недоумение, но никакой бабской истерики решительно не чувствовалось. Как и благодарности!.. О, змея! Еще одна ядовитая гадина!.. Черная мамба джунглей!..
– Ловко, с выдумкой! В трезвом состоянии и не разберешься… Неужели сработало бы?!
Не вставая на ноги, она отползла от дивана и вдруг, к полнейшему моему изумлению, легла на бок. Я вскочил с кресла.
– Что с вами?
Я придал ее телу вертикальное положение прежде, чем она успела ответить. И опять у меня возникли проблемы со зрением. Выдержать взгляд ее чертовых ведьмовских глазищ не было никакой физической возможности!
– Н‑ничего… – Она захлопала ресницами. – Нет, правда ничего. Немножко свело мышцы.
Так уж получилось, что я как бы обнимал ее и мое правое предплечье касалось ее груди. Ну едва‑едва касалось. И скорее не груди, а прикрывавшей некоторую часть ее ночной рубашки… И в конце концов, я скорее был пьян, чем трезв…
– А сердце? – Надо же было как‑то оправдать свой порыв. Жертву инфаркта спасают, кажется, дыханием губы в губы. Или я что‑то путаю?…
– Вас интересует, не занято ли оно? – (Ответить я не успел.) – Нет, не занято! – сказала она. – Можете не опасаться.
Спасенная поджала ногу и принялась массировать подошву. Она делала это достаточно осторожно и все же морщилась от боли.
Я покачал головой:
– Семь часов! Хорошенькое дело… Давайте‑ка я…
– Нет!
Словно прочитав мои мысли, она вывернулась из объятий, пряча обнаженную часть левой ноги под рубашкой. Я был несколько удивлен, но не разочарован: скрывая от меня одну ногу, она обнажила другую, причем чуть ли не до колена!.. Ничего такого особенного, по правде сказать, но до такой степени рядом – только руку протяни… Но я не протянул ее почему‑то. У алкоголя есть одно дерьмовое качество: он выветривается.
Я поднял вверх обе руки. Пусть знает, что я не собираюсь использовать их в военных целях.
– Спокойствие! Что будем делать дальше?
– Дальше? – Глаза ее легко затуманились. Судя по всему, невзорвавшаяся бомба все же вышибла у нее из головы кое‑какие прежние мыслишки. Стресс миновал, и проза жизни взяла свое. Еще пару минут тому назад она была почти счастлива.
Увы, и это прошло.
– Пани, должно быть, не ужинала?
Взгляд ее устремился в сторону стола. В данный момент он исполнял функции кухонного. Растекшиеся по нему пиццы смотрелись не очень аппетитно.
– Ну… не скажу, что я так уж голодна… – Врала она как‑то неубедительно.
– Вот и хорошо. Угощать мне вас в общем‑то нечем. Вот разве что пицца…
Мой намек был ею понят. Черновласка покраснела.
– Извините, что так вышло. Но вы оставили сумку. Это ведь полуфабрикты, а холодильник у вас не работает. Я подумала, что вы скоро вернетесь и захотите поесть…
Я подошел к кухонному шкафчику и сделал вид, что ищу в нем что‑то. Через некоторое время до нее дошло.
– Пожалуй, я приму душ. Можно? – Шаткие доски пола несколько раз скрипнули, и стало вдруг тихо. – Или я должна уйти?
Я поворачивался к ней медленно, как и подобало истинному джентльмену, который знал, что ему предстоит увидеть даму, неподобающим образом одетую.
Я поворачивался долго, как можно дольше. Но она так и не воспользовалась предоставленным ей шансом. Гостья моя стояла в дверях все в той же ночной рубахе. Только сейчас я задал себе вопрос: «Минуточку, Малкош, а где ее платье?…»
– Понятия не имею, что должна сделать милая пани, – признался я, стараясь не думать о том, что помимо лица у женщин есть еще кое‑какие части тела. Борцы с порнографией вряд ли догадываются, какое впечатление на мужчину может произвести девица в ночнухе, позаимствованной у своей бабушки. То есть в великоватой для нее. Не знаю, наверное, если бы она была раздета совсем, разговаривать с ней мне лично было бы много проще.
– Я хотела бы остаться, – тихо сказала Черновласка. – Догадываюсь, какое у вас мнение обо мне… – Пальцы ее мяли ткань почти символического одеяния. Очертания груди при этом то и дело вырисовывались. – Я вам все расскажу. Только это очень непростая история.
– И длинная?
– Это… это зависит… – Она заколебалась. – В некотором смысле очень даже короткая. Но в двух словах не объяснить… А вы ведь согласились работать на меня, правда? В качестве детектива… Я ведь за этим и пришла к вам.
– Я уже сказал, что берусь за ваше дело. Вопрос – смогу ли я помочь вам, но я уже пытаюсь: пани, кажется, это заметила… Можете возвращаться домой и спать спокойно. Детали обговорим за… – Я взглянул на часы. – То есть сегодня утром. Только не приходите к восьми…
Она прикусила губку и наморщила лоб. Жир на сковородке уже успел бы растопиться, а она все стояла, стройная и полуодетая, как балерина, и шевелила бровями и думала, думала, едва касаясь пола кончиками пальцев левой ноги.
– У меня мало денег, – тихо сказала наконец эта грация.
– Как‑нибудь договоримся.
– Дело в том… Короче, я бы могла остаться на ночь. – Последняя фраза ей далась с трудом.
Я так и не понял – был или не был в ней знак вопроса.
– Ах вот как – на ночь… Вы хотите…
Она не дала мне договорить:
– Да, я хочу.
Лицо у нее было неподвижное, совершенно лишенное каких‑либо видимых эмоций. Разве что над своей кровью Черновласка была все же не властна: предательский румянец пылал на щеках.
– То есть мы должны лечь в постель, – подытожил я. – Так сказать, доплата натурой.
– Извините, – прошептала она, глядя в пол, – если я обидела вас.
Я ненадолго задумался.
– Не за что, – сказал я Черновласке. – Просто я кое‑чего не понимаю, а поэтому задаю вам вопросы. Частный детектив не адвокат и уж тем более не врач, но должны же мы что‑то знать о своих клиентах. Это облегчает сотрудничество.
– Я понимаю. – Она посмотрела мне прямо в глаза. А потом улыбнулась, но как‑то не слишком радостно. – Я сейчас не смогу найти ночлега. По‑моему, это вполне приличный повод. А вы как думаете?
– Вам некуда пойти?
– Разве что на вокзал. Если пустят, конечно.
– Это уже похоже на шантаж. Крыть, холера, нечем.
– «Крыть»… Что крыть, чем? И при чем тут холера? – Она снова наморщила лоб, пытаясь понять эти польские идиомы. Нет, на шпиона она не тянула, но язык знала почти на «отлично». Она схватывала влет все услышанное. Даже когда лучше было бы не понять. – Ах вот вы о чем! – Улыбка не сходила с ее лица. – Кое‑что пан обо мне уже знает. Я пру к цели, как танк: напролом и особо не церемонясь.
– И вам нужен именно я? Вы не ошиблись?… Кто конкретно вам нужен: сыскарь, телохранитель, киллер?…
Лицо ее стало серьезным.
– Еще не знаю, – сказала она. – Но одно могу сказать наверняка…
– Ну…
– Это должны быть вы.

Еще толком не рассвело, а мой знакомый воробей, живший на чердаке, уже вовсю чирикал. Пожалуй, впервые он исполнял для меня партию будильника, и это означало, что ночь – единственное время суток, приносившее мне реальный доход, бездарно растрачена. Я так и не заснул до утра. Я ворочался с боку на бок. И вовсе не на диване с Черновлаской, нет. Я лежал на полу, и хотя она была совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, радости особой от этого не было.
В постель с ней я не лег. А мог бы, как вы догадываетесь. И она, возможно, не возражала бы. Только поди разбери, чем бы это было продиктовано: холодным расчетом или элементарным безденежьем. Была сказочная ночь, и рядом дышало удивительное создание, настоящего имени которого я не знал, но уже догадывался, что в жизни моей грядут перемены. Я лежал, думая о будущем, которого у меня, честно говоря, не предвиделось. Я думал о «крайслерах» на крышах, о семи сотнях, каковые следовало раздобыть к воскресенью, о зарплате за сентябрь, которой не будет. Я думал о том, почему у меня совершенно не болит голова с похмелья, хотя вчера я мешал пиво с водкой. Вставать мне решительно не хотелось. Повторюсь, это была сказочная ночь, и мне было грустно оттого, что она кончается… И вот тут они постучались.
В такую пору и таким категорическим образом доставать меня мог единственный человек на свете: Мария Элеонора Поплавская. Либо ей опять приспичило поплакаться у меня на груди, либо она хотела еще разок напомнить мне о неуплате. И вовсе не бешенство заставило меня направиться к дверям в дезабилье. Пани Поплавская была женщиной редкой деликатности, вот потому я и надеялся: отпугну ее своим видом.
В прихожей свет не горел. Ума не приложу, как я не увидел их тени сквозь матовое стекло входных дверей!..
– У меня приличный дом! – с утра пораньше возвысила свой голос пани Мария Элеонора. – Ни один мой жилец не имел проблем с полицией! Мы пришли…
– …поговорить с паном, – подхватил фразу комиссар Хыдзик.
Их было двое: пан комиссар в гражданском и какой‑то недомерок при мундире.
– Это вы?! – деланно удивился я. – Но, простите, не рановато ли?… Вы что, обнаружили труп пана Куровского?
Комиссар Хыдзик задумчиво глянул на меня, буркнул что‑то неразборчивое и, отодвинув сгоравшую от любопытства старушку, вошел в мою квартиру. Не знаю почему, но я не остановил его. Это была моя ошибка. Ни в прихожей, ни в моем кабинете комиссар не задержался: он пошел прямиком в спальню. Другое дело, что порога он не переступил. Трое моих ранних посетителей словно наткнулись на некую невидимую стену и, соответственно, друг на друга. Они столпились у входа в мою опочивальню, ошарашенные видом полураздетой Черновласки. Нечесаная, румяная, она стояла на моем одеяле, зевая во весь рот.
– Это кузина пана Малкоша. – Только скрип пани Поплавской позволил мне оценить, как тихо было мгновение назад. – Она еще не зарегистрировалась, потому что только вчера приехала.
– Кузина… хм‑м… – Хмыканье Хыдзика было преисполнено скепсиса.
Лежавшее на полу одеяло говорило о многом, но вот о чем конкретно – было еще неясно. Либо ночевавшие здесь кузин и кузина, следуя старокраковским моральным нормам – и это при наличии широкого, как поле боя, дивана, – проявили чудеса целомудрия, либо, напротив, увлеклись друг другом до такой степени, что не заметили, как одеяло свалилось на пол, от которого, кстати, так и тянуло холодом.
– А я и не знал, что вы знакомы, – сказал я пани Поплавской.
– Но я ведь впустила пани в дом, – пробурчала моя домовладелица. – Ну а как еще она могла войти? Ключей‑то у нее нет. – Печеным яблочком своего лица она улыбнулась комиссару. – Я ведь впускаю только жильцов дома.
– А также их кузин, – шевельнул усами пан Хыдзик. Он окинул взором диван, изучая степень помятости простыней, лежавших на нем, затем не торопясь обозрел всю спальню.
– Пан комиссар, это уж слишком, – укоризненно сказал я. – Моя кузина стесняется. Она, должно быть, хочет одеться… Или вернуться в постель! – Голос мой окреп. – Порядочные люди спят еще в это время…
Комиссар в очередной раз хмыкнул:
– Порядочные!.. Ну‑ну…
Живчик в мундире, подойдя к окну, выглянул во двор. Он, должно быть, изучал путь моего возможного побега. Я встревожил его, потянувшись за своими брюками.
– Вы по какому, собственно, делу? – спросил я, теряя терпение.
– По делу Куровского, – небрежно бросил комиссар. – Я сяду? – Он явно намеревался сесть в кресло. В то самое…
– Пожалуйста, не здесь. В кабинете будет удобней…
Комиссар сделал вид, что не расслышал меня. Они оба сели: Хыдзик – куда и хотел, а моя так называемая «кузина» на краешек дивана. На ней, между прочим, были все те же белые носки. Я взглянул на ее лицо и с удовлетворением отметил, что, кроме румянца, ничего такого интересного для пана комиссара на нем не было. Черновласка держалась молодцом.
– Ну и что Куровский? – вздохнул я. – Подал на меня жалобу?
– Жалобу?! – Хыдзик вытащил пачку сигарет из кармана куртки. – А где вы видели его труп?
Не скажу, что я очень расстроился. Прежде всего я сделал вид, что не совсем понял его.
– Труп?! Какой труп?
– И он еще спрашивает, – осклабился пан комиссар. Он прикурил сигарету и пустил дым под потолок. – Тут не спрашивать, а молиться надо…
– Силы небесные! – Я всплеснул руками. – Он что… умер?
– Это вы сказали, Малкош! А почему вы так подумали?
Я объяснил ему:
– Да потому, что еще могу думать. Отёка головного мозга, пан комиссар, я пока еще не схлопотал.
– И вы подумали…
– И я подумал, что его нет в живых.
– Браво! С головой у вас действительно все в порядке. Он мертв.
Я дважды глубоко вздохнул.
– И что случилось? Несчастный случай? Самоубийство?
– Вам лучше знать.
– Ага. Понимаю…
– Естественно. Для того, кто ни о чем не имеет понятия, вы хорошо информированы, Малкош.
– Ну, кое‑что я о нем знаю. Знаю, к примеру, чем он занимался. И это очень опасное занятие, пан комиссар…
– Что вы делали вчера в тринадцать часов десять минут? – спросил Хыдзик, ловко пустив колечко дыма.
Ответить я не успел.
– Марчин был со мной.
Мы с комиссаром устремили взоры на Черновласку. Хыдзик много потерял в эти мгновения. Он не увидел моих округлившихся от удивления глаз. Не увидел их и его помощничек, сунувший нос в шкаф.
– Вы уверены в этом? – грозно вопросил пан комиссар.
– У меня есть часы. Командирский хронометр, между прочим.
Лицо Хыдзика закаменело.
– А в четырнадцать ноль‑ноль?
– То же самое, – не задумываясь, соврала она.
– Что «то же самое»?
– Он был со мной.
Для себя я с удовлетворением отметил, что эти ее заявления были более или менее правдивыми. В особенности первое. Что же касается второго, то ее со мной вроде бы не было. Ну не могла же она ходить за мною тайком по забегаловкам и кнайпам, мною вчера посещенным. После такой увлекательной прогулки любая потенциальная работодательница в ужасе отказалась бы от моих сомнительных услуг и помчалась искать другого детектива.
– Вы что, и в двенадцать часов были вместе? – шевельнул усищами пан Хыдзик.
– В двенадцать еще нет, – мотнула головой моя черноволосая защитница. Ответила она опять без тени сомнения на лице, ни на секунду не задумавшись.
Очень точно и по делу ответила, ибо усатый «мусор» явно огорчился. А вот меня кареглазая порадовала. Я боялся, что она по инерции подтвердит мое алиби и на двенадцать часов. Коварный Хыдзик только и ждал этого.
– Могу я взглянуть на ваши документы? – засопел он.
Нет, что ни говори, а вчерашнее упражнение в безумии, должно быть, уничтожило миллиона полтора моих серых клеточек. Только последнего идиота обрадовало бы алиби такой «кузины». Мне лично нравился ее акцент, но ведь он же был категорически чужой, не польский!
Все находившиеся в помещении мужчины устремили свои взоры на черноволосую красотку, грациозно пересекшую спальню и вынувшую сначала сумку из шкафа, а затем пудру и зеркальце из сумки. Махровое полотенце, которым она прикрывала плечи, осталось на диване, и каждый из пялившихся таил в душе надежду, что пани Мария Элеонора добьется своего, то бишь испепелит бесстыдницу взглядом. А поскольку на тех, кого подвергают сожжению, одежда горит в первую очередь, ожидания наши имели известную специфику.
– Пани полячка? – Хыдзик, которому надоело копание Черновласки в недрах сумочки, не выдержал первым.
– Ну разумеется, – мило улыбнулась она. – Вот мой паспорт.
Комиссар положил дымящуюся сигарету на краешек раковины и принялся внимательно изучать протянутый ему документ.
– Йованка Бигосяк. – Комиссар читал фамилию громко, с явным расчетом на эффект. – По‑вашему, это польское имя?!
– А кто в Польше пользуется польскими именами? – пожала плечами черноволосая. – Много пан знает Земовитов, Бренчиславов, Милан?…
«Нет, не на меня, на нее нужно надевать наручники», – подумал я. Моя «кузина» явно пришлась не по душе пану Хыдзику. И ничего удивительного в этом не было. Стоило только разок заглянуть в глаза этой ведьме.
– Предупреждаю, – мрачно заявил пан комиссар, – если пани будет врать, я арестую ее за попытку помешать расследованию.
– Да никому я не пытаюсь помешать, – улыбнулась пани Йованка Бигосяк. – Марчин был здесь в тринадцать десять. И это могут подтвердить другие.
Комиссар не смог скрыть своего разочарования.
– Есть еще свидетели?
Я с трудом оторвал взгляд от оставленного им на раковине окурка. Улыбка, появившаяся на моем лице, была несколько запоздалой. Я с трудом собрался с мыслями:
– А?… Ну да, конечно. – (Подняв брови, он посмотрел сначала на меня, потом туда, куда я смотрел только что.) – Просто вылетело из головы… Пани Поплавская тоже меня видела. Пани помнит…
– На часы я не смотрела, – отрезала старая кикимора.
– Ну и мой шеф тоже был здесь… Мы немного с ним поспорили. Он подтвердит. Только не говорите ему, что это из‑за моего алиби: у него тотчасже обнаружатся провалы в памяти. А мне придется бегать по магазинам…
– Вы что‑то покупали? – Настроение у комиссара окончательно испортилось.
– Пиццу и лук, – сказал я. – А на стройке пану комиссару скажут, когда я уехал. Там, конечно, бомба взорвись – ни черта не заметят, но, как я уехал, помнят. Голову даю на отсечение! Так вот, накиньте время на дорогу, на магазины – и у вас, пан комиссар, как раз и будет мое алиби на тринадцать десять…
Мне казалось, я доконал его. Плохо же я знал комиссара Хыдзика.
– А зачем вы положили здесь этот матрас? – Он подошел к раковине и взял свой чертов окурок. Затягиваясь, Хыдзик смотрел на меня странным взглядом. Так умеют смотреть только настоящие полицейские. И так красиво курить. Хотелось бы надеяться, что то, чем они себя травят, по крайней мере качественно набито и горящий табак оттуда не высыпается. Стоял он как раз над матрасом, одна из камер которого была кое‑чем наполнена…
– Э‑э… М‑м‑м‑ме… – произнес я.
– Марчин вчера немножко выпил, – услышал я голос моей кузины Йованки. Мягкий и мелодичный, как плеск спасательного круга. – Он проверял, нет ли в матрасе дырок. – Она рассмеялась. – Только не спрашивайте меня, как он это делал, я в этом, честное слово, ничего не понимаю.
Ну не ведьма ли?! Разве что дети малые не знали, как это делается с автомобильными и велосипедными камерами. Но только не с надувными матрасами. И не в такой говенной раковине. Не в такой тесной берлоге!..
– Вы собирались спать на нем, пан Малкош? – вкрадчиво поинтересовался комиссар Хыдзик.
И прежде чем я успел кивнуть головой, она опять встряла:
– Мы с ним вчера чуточку поругались. Марчин обиделся, ну и захотел лечь отдельно…
Тут уж комиссар своего шанса не проморгал. Она поднесла ему этот шанс на блюдечке с голубой каемочкой, отчего я впал в легкую панику.
– Ну а до того, как поругались, что между вами было? – Глаза его блестели, усы встопорщились. Так бы и врезал по косточкам. Сначала ему, потом ей. Этой дуре за то, чтобы не распускала язык, а ему, чтобы не стряхивал пепел куда не следует!..
– До этого мы лежали на диване, – мило улыбнулась Йованка, на щеках которой цвел нежный румянец. А вот у пани Марии Элеоноры щеки были густо‑бурячного цвета.
Комиссар Хыдзик иронически усмехнулся:
– Пани всегда спит в одной постели со своими кузенами? В таком возрасте, знаете ли… – Он хмыкнул и расправил усы.
– Страх Господень! Блудница вавилонская! – пробормотала пани Поплавская.
– Ну уж не до такой степени я испорчена! – возразила Йованка с непосредственностью законченной идиотки, сующей голову в пасть льву.
– А до какой? – Глаза комиссара сияли.
Йованка многозначительно глянула на пани Поплавскую. Хыдзик ее намек понял и после троекратно повторенной глубокой благодарности за содействие чуть ли не волоком вытащил бедную старушку на лестницу. Вернулся он тяжело дыша.
– Пана Малкоша я тоже должен попросить выйти?
Она пожала плечами:
– А зачем, собственно? Он знает, по какому поводу я пришла…
Этот хам не дал ей договорить:
– И по какому же поводу она к вам пришла, пан Малкош?
Никогда в жизни не был я участником перекрестного допроса. Комиссар явно хотел подловить нас на деталях и неточностях. Должно быть, в молодости, когда он учился на полицейского и одновременно заканчивал начальную школу, кто‑то вбил ему в башку, что подозреваемых надо допрашивать по отдельности. Это желание читалось на его морде невооруженным глазом.
Йованка открыла рот:
– Но ведь это же так есте…
Пан комиссар опять перебил ее:
– Я вас спрашиваю, Малкош.
Нужно было что‑то сказать. И немедля. Его подозрения рухнули под тяжестью моего алиби. Но подозрительность полицейского – чувство особое. Одна моя ошибка – и пан Хыдзик снова возведет меня в ранг подозреваемого номер один. Хотя бы по причине отсутствия других подозреваемых. Если бы Йованка вдруг подумала, что Хыдзик меня загнал в угол, и опять заговорила бы… Честно говоря, я уже и подумать боялся, что вышло бы в этом случае!
– А что, по‑вашему, можно делать на собственном диване с такой вот женщиной в ночной рубашке?
– Вы собирались заниматься сексом? – Глаза комиссара Хыдзика стали похожи на две канцелярские печати.
Я пожал плечами:
– Естественно.
Йованка, на которую он глянул исподлобья, торопливо кивнула головой.
– С кузиной? – криво ухмыльнулся Хыдзик.
Я в свою очередь широко улыбнулся: инициатива была за нами.
– Ну вы же понимаете, комиссар! Эта сказочка про кузину была для пани Поплавской. Вы знаете, какие они, эти старые девы…
Хыдзик затянулся дымом так, что глаза у него заслезились.
– А в том, что Малкош был здесь в четырнадцать часов, пани Бигосяк уверена?
Снова пахнуло тюремной камерой. Комиссар Хыдзик, похоже, сменил тактику перекрестного допроса. Мое алиби на тринадцать часов десять минут его как бы уже не интересовало, а вот что касается четырнадцати… Я украдкой взглянул на Йованку. Взгляды наши на мгновение встретились. Ни страха, ни растерянности в ее глазах не было.
– Я уже, кажется, говорила вам, – сказала моя бывшая кузина с легкой обидой в голосе. – Марчин вернулся с работы в час с минутами. Сначала он поговорил на лестнице со своим шефом, а потом мы остались одни. Он сбегал в магазин, и после этого мы стали заниматься любовью. Надеюсь, подробности пана комиссара не интересуют?
Комиссар Хыдзик раздраженно отмахнулся. Это означало одно из двух: либо вранье моей сообщницы показалось ему убедительным, либо ни эта моя сообщница, ни все прочие существа женского пола Хыдзика уже на самом деле не интересовали.
– Детали тут несущественны, – хмуро сказал он, направляясь опять к раковине. – Хотелось бы знать только одно: а зачем вы это делаете? – Он глянул на наши удивленные лица и уточнил вопрос: – Зачем вы спите друг с другом?
Сначала у меня возникло острое желание спросить в свою очередь этого идиота, все ли в порядке у него с простатой? Потом я передумал и решил мягко поинтересоваться его сексуальной ориентацией. На эту мысль меня навела шустрая задница его сотрудника, заглянувшего под мой диван. К счастью, озвучить свои мысли я не успел. Я просто лишился дара речи, когда увидел, как комиссар Хыдзик собирается стряхнуть пепел на мой матрас. И опять Йованка вмешалась.
– Я ведь проститутка, – сказала она удивительно по делу и вовремя. Сказала и очаровательно улыбнулась.
Вот на этот раз она добилась своего. Мы с Хыдзиком попросту растерялись от услышанного. В особенности комиссар, который в замешательстве начал вдруг гасить сигарету о край эмалированной раковины. Искры из окурка так и посыпались…
– Что вы сказали? – вопросил он, глядя почему‑то не на нее, а на меня.
Повторить свое шокирующее признание Йованка не успела. На этот раз я оказался проворней.
Комиссар Хыдзик чудом не завалился на пол, только отменная реакция спасла его. Слава богу, пистолет из‑под мышки выхватить он не успел. А когда запоздало схватился за свою «беретту», стало ясно, что посягать на его жизнь я не собираюсь. К тому же стрелять ему пришлось бы мне в спину. Упав на колени, чтобы стряхнуть этот его чертов окурок с матраса, я по инерции оказался под раковиной. Так и въехал под нее.
– Ты что, спятил?! – вскрикнул комиссар не свойственным ему тонким голосом. – Не двигаться! Я кому сказал?!
Тлеющий окурок выскользнул у меня из пальцев и покатился по матрасу на пол.
– Вы чуть не прожгли мой пляжный матрас, – пробормотал я.
Боком, не отрывая от меня взгляда, он отошел подальше. Извинений от Хыдзика я, разумеется, не ждал, хватило и того, что он не застрелил меня.
– Я мог бы расценить это как нападение, – мрачно констатировал комиссар.
– Да что вы от нас хотите, в конце концов? – опередила меня Йованка. – Что, собственно, случилось? Имеем же мы право знать…
Я обратил внимание на то, как свободно владеет она такой грамматической формой польского языка, как множественное число. Хыдзик тоже заметил это.
– А ну начистоту: ваша связь, она ведь не только половая? Только без вранья! Что и как давно связывает вас?
– Траханье за деньги, – с холодной иронией в голосе ответила моя неведомо откуда взявшаяся подельница. – Ну как всякую проститутку с клиентом. Должна разочаровать вас, пан комиссар: это первая наша встреча. Вполне возможно, и последняя. – Она окинула мою спальню красноречивым взглядом. – Судя по всему, бриллиантов у Марчина нет. Я тоже на мели. В этот раз мы с ним за бесплатно, по‑родственному, как кузен с кузиной. Но я трудолюбивая, пан комиссар, на хлеб с маслом я себе всегда заработаю… Ты не обиделся, дорогой?
– С чего бы это? – буркнул я.
– То есть вы хотите сказать, что вас решительно ничто не связывает, – подытожил комиссар. – И у вас нет никаких причин покрывать пана Малкоша?
– Он милый, душка! – Она послала мне воздушный поцелуй. – Женщинам с ним не скучно, пан комиссар. Впрочем, догадываюсь, что вас интересует не это. – (Комиссар пошевелил усами.) – Короче, оговаривать его я не стану. Да и незачем это делать: есть ведь другие свидетели…
Хыдзик мрачно взглянул на нее, повернулся и вышел, не попрощавшись.

За продуктами в тот день я ходил дольше, чем обычно. А потом еще зашел на автостоянку. Бомбы под своим драндулетом я не обнаружил. Да я и не ожидал ее найти. Просто нужно было собраться с мыслями, а сделать это дома не было никакой возможности.
За последние двадцать восемь часов я был чуть не убит ломом, обвинен в членовредительстве и вандализме, посидел в тюремной камере, был выгнан с работы, едва не взлетел на воздух вместе со своим жилищем, стал подозреваемым в убийстве. Удары судьбы я воспринимал как боксер в состоянии грогги, уже фактически не ощущая их, с кривой улыбкой блаженства отскакивая от канатов навстречу новым.
А вот перспектива новой встречи лицом к лицу с Йованкой Бигосяк просто пугала меня. Глупо, конечно, но я ее, кажется, боялся. На данном этапе нашего знакомства не было еще оснований ставить черноволосую красавицу в один ряд с моими врагами: ночными громилами, Хрусляком, Хыдзиком, Харвардом. Да и каких‑то нехороших предчувствий у меня в общем‑то не было. Впрочем, какие могут быть чувства у потрясенного серией сокрушительных ударов?
С тяжелым сердцем ходил я по окрестным торговым точкам. Потом стоял во дворе, не решаясь подниматься наверх. Мне ведь предстояло выслушать ее. Внимательно выслушать, а затем, сокрушенно вздохнув, посоветовать ей обратиться все же к другому детективу, к настоящему…
Честное слово, я почти обрадовался, когда на лестнице чуть не налетел на живую мину под названием пани Мария Элеонора.
– Ага! Вас‑то мне и надо! – воскликнул я, не обращая внимания на уничтожающий взгляд. – Кто‑то побывал в моей квартире вчера ночью или чуть раньше. Пани ничего не известно об этом?
Пани Поплавская ненадолго задумалась. Должно быть, она решала, чем бить меня – своей сучковатой палкой или просто кулаками.
– И никакая это не кузина! – Полное драматизма обвинение она в полном смысле слова выплюнула в меня. – Вы обманули меня!
– Это не я, это она, – возразил я с некоторой поспешностью. – Я и понятия не имел, даю вам слово!
– Надо было прогнать ее! – воинственно проскрипела старая пани.
Я вздохнул:
– Пани Поплавская, она же моя клиентка. Муж ее бьет, она сбежала из дому, ну и решила почему‑то, что именно я смогу ей помочь. А я задержался на работе, ночевать ей было негде. Не выталкивать же человека на улицу среди ночи…
Уж что‑что, а синяк под глазом Йованки и ее тяжелую сумку пани Поплавская, конечно же, заметила. Легенда о муже‑злодее имела под собой солидное основание.
– Так бы и сказали сразу, – проскрежетала старая грымза. – А таких, которые бьют жен, судить надо! Но аванс с нее получить вы все‑таки не забудьте, вы ведь, пан Малкош, с августа месяца…
– Обязательно возьму! – подхватил я. – И все‑таки, пани Поплавская, у меня кто‑то побывал. И заметьте, в мое отсутствие. Может быть, кто‑то крутился здесь в ночь с понедельника на вторник?
Для меня было совершенно очевидно, что взрывное устройство было заложено где‑то около вчерашней полуночи. Если сказанное Йованкой соответствовало действительности, мой несостоявшийся убийца курочил диван той ночью. Сегодняшняя, естественно, в расчет не входила. Что касается позавчерашней, то и она отпадала по той простой причине, что я был жив.
– Никого я здесь не видела, – покачала головой пани Поплавская.
– Ну, может, кому‑то приносили пиццу или приезжала «скорая»?
– К кому «скорая», к этим оболтусам? – вспенилась пани Мария Элеонора, имея в виду студентов, живших этажом выше меня. – А на пиццу у них уж точно нет! Всё профукали! Знаете, что они на днях выбросили на помойку? Пузырьки из‑под аптечных настоек!.. Придется мне попросить их покинуть жилплощадь. Никаких сил уже нет терпеть этих наркоманов!..
– Это уж обязательно, – сказал я рассеянно. – А кого пани поселит взамен? Боюсь…
– А вы не бойтесь, от желающих отбоя нет! Был здесь позавчера один такой пан, искал помещение под офис. Такое, как у вас, пан Малкош.
– Вот как? Искал и не нашел?
Я с трудом скрыл ироническую усмешку. Слава богу, жил я в такой развалине, что перспектива выселения за неуплату была в каком‑то смысле призрачной. По причине полнейшего отсутствия конкуренции среди квартиросъемщиков.
– Почему же не нашел? Нашел, – гордо возразила пани Поплавская. – Сказал, что должен подумать. Пану бизнесмену очень понравились ваши апартаменты, пан Малкош.
Любопытно, подумал я, это из какой же сферы бизнеса этот «бизнесмен»? Из политической? Из рекламной?… Только там есть такие специальные типы, умеющие в упор не видеть очевидное и выдавать желаемое за действительное. Только вот и политики и рекламщики зарабатывали чуть побольше таких, как я, и нанимали помещения для офисов совсем в других районах.
После того как я сделал в уме этот блистательный социальный анализ, меня вдруг как током дернуло:
– Минуточку!.. Вы сказали, что ему понравился мой офис. Он что, заходил в него?
Глаза пани Марии Элеоноры забегали.
– Ну, я же не могу солидному человеку предлагать кота в мешке… И не надо волноваться, я все время находилась рядом с ним, ничего он украсть у вас не мог… Да и что у вас красть?
– Ну да, ну да… – пробормотал я рассеянно. Как ни странно, я и не волновался. Более того, пока пани Поплавская гундела, как осенняя муха, я готов был разрешить ей в следующий раз предлагать всем желающим полежать в моей постели и даже забрать на память какой‑нибудь милый пустячок, вроде затычки от матраса. – Пани Мария Элеонора помнит, когда это было?
– Склероза у меня еще нет! Он приходил в понедельник с утра. Очень серьезный пан. И такой воспитанный, хотя и не здешний.
– Он не из Кракова?
– Ну почему же не из Кракова, из Кракова. Только он не поляк, он иностранец. И еще бизнесмен!
– Иностранец? – осторожно переспросил я.
– Вроде русский. По‑нашему – ни в зуб ногой. Он со мной пытался по‑английски, а я знаю этот английский, пан Малкош?!. А может, и не русский он, а вовсе даже чех… – Пани Поплавская задумалась.
– Как он выглядел?
– Да как все они, эти богачи, – пожала плечами моя домохозяйка. – Без всяких там фокусов… Знаете, когда ходишь по чужой стране с полными карманами баксов, лучше особо не выделяться. Короче, фрака на нем не было…
– Так, – сказал я. – А что на нем было?
– Господи, – часто заморгала пани Поплавская, – а вам‑то какая разница?
– Бизнесмены – они ведь разные бывают, – уклончиво пояснил я. – Время сейчас такое, пани Поплавская… Так вы говорите, он осмотрел мой офис?
– Но он же ничего там не трогал! – проворчала вредная старушка. – Спрашивал только про цену, про газ…
– Про газ?
– Ну да, спросил можно ли пользоваться плиткой, которая с баллонами. Ну, жидкий такой газ, чтобы завтраки готовить… А что? – испугалась вдруг она. – Вы думаете, он не бизнесмен?
– Не знаю, не знаю, – сказал я, мягко улыбаясь, чтобы вконец не перепугать пани Поплавскую. – А не ее ли это муж? – Я указал пальцем на свою дверь. – Она ведь тоже не полька…
– Который бил ее? – ужаснулась моя собеседница. – Она мне сказала: «Я кузина пана Малкоша из Львова…» Матка Боска! Кулаками бил! А с виду и не подумаешь!..
– Нет у меня никаких кузин во Львове, – сказал я, беря пани Поплавскую под руку. – Так как, вы говорите, он был одет?…
Не без труда, но мне все же удалось выяснить, как выглядел несостоявшийся квартиросъемщик. С виду ему было около сорока, невысокий, с бородкой, худощавый, волосы скорее темные, глаза непонятно какие. Одет он был как рыбак или охотник. Что касается обуви, пани Поплавская созналась, что на ногах у «бизнесмена» были армейские ботинки на толстых подошвах. Еще она заявила, что в карманах куртки – то ли зеленой, то ли серой – У незнакомца были иностранные банкноты, один – номиналом в десять долларов США – получила она, пани Мария Элеонора Поплавская, домовладелица. После того как вскрылся этот факт, я перестал удивляться тому, что она углядела бизнесмена в субъекте, больше походившем на грибника.
Я поблагодарил пани Поплавскую и вошел наконец‑то в свою квартиру. Точнее сказать, попытался войти, ибо дальше кабинета меня не впустили.
– Я сейчас! – донеслось из‑за подпертых чем‑то дверей спальни. – Одну секундочку!
Я уже знал, что у пани Бигосяк секундочка равнялась приблизительно пяти минутам. Когда она наконец‑то открыла дверь, вынув ножку стула из дверной ручки, в нос мне ударил такой сложный букет запахов, что я отшатнулся.
Мыло, шампунь, дезодорант или духи, зубная паста… Пудры в этом списке не было. То есть, возможно, и она пошла в дело, но в допустимом для окружающих количестве. Вывод я сделал, глядя на синяк, по‑прежнему украшавший ее лицо. Для меня так и осталось загадкой, каким образом Йованка умудрилась вымыться в моем тазу и расчесать свои черные джунгли на голове. Второй неожиданностью стало ее одеяние. Я, грешным делом, ожидал увидеть ее в прежнем неглиже, но дверь мне отворила стройная, подтянутая туристка. Точнее, военная журналистка, на которой были брюки, похожие на бриджи, и рубаха цвета хаки, с надетой поверх безрукавкой со множеством карманчиков. Для поездки на лоно природы одета Йованка была классно. Общее впечатление портило разве что отсутствие обуви на ногах. Она стояла передо мной в тех же белых носках. Если бы не запах, гостья выглядела бы как богиня. Лесная, чуть диковатая, но самая настоящая.
– Извините, пожалуйста, – улыбнулась она естественно и непринужденно, как это умели делать ее товарки с микрофонами в руках. – У вас в душе так тесно, трудно было быстро выкупаться.
Половина комнаты была залита водой. Но зато на плите стоял горячий кофе. Она нашла его в моем бардаке! В моей любимой чашке был крепкий двойной черный кофе с молоком и двумя ложечками сахара. То есть именно какой я любил. И либо наши вкусы совпадали, либо кое‑кто из присутствующих хотел произвести впечатление. Хорошее, заметьте. Подозрения мои окрепли, когда пани Бигосяк предложила приготовить ужин.
– Мне сейчас нужно ненадолго выйти, – сказал я, присев за стол рядом с Йованкой, взявшей в руки сковородку. Только сейчас, а значит, непростительно поздно для настоящего детектива, я присмотрелся к ее рукам. Ладони у нее были крупные, как сказали бы раньше, трудовые, без всяких там перстеньков и колечек. Они мне понравились – и в особенности коротко остриженные ногти, покрытые бесцветным лаком, а может, и ничем таким не покрытые. У моей заказчицы Йованки Б. был полный порядок со вкусом.
– Я думала, мы поговорим, – сказала она с хорошо скрытой укоризной в голосе.
– Следите за яичницей, – сказал я.
Йованка повернулась к плите, поскребла ножом по сковородке и вдруг зыркнула на меня своими чародейскими глазищами.
– Женщины вам нужны только для этого? – Голос у нее был тихий, гипнотический.
– Не только. – Я постарался улыбнуться, чтобы сказанное мной не было воспринято всерьез. – Иногда от них есть толк и в постели.
Йованка закивала. Не знаю, о чем она подумала. По большому счету меня это не должно было волновать. Было бы даже лучше, если б она обиделась на меня, что свидетельствовало бы, как минимум, о несходстве характеров.
– Вы обещали взяться за мое дело, – сказала она, деля яичницу на две порции. – Правда, вы были не очень трезвы…
– Но без сознания я не был. Обещал, значит, возьмусь…
– Да? – Она вздохнула. – Но ведь вы… вы ведь не знаете, о чем идет речь. Это… ну, как вам сказать… не совсем обычный заказ.
– Ну да. – Я взял намазанный маргарином хлеб. – Сначала это свинство в диване, потом Куровский, которого я убил сначала в тринадцать часов десять минут, а потом в четырнадцать часов… Я просто сгораю от любопытства. Просто уверен, что вы пришли ко мне с интересным дельцем…
Она уселась напротив меня. Стол, нарезанный хлеб, яичница с помидорами… я попытался припомнить, когда завтракал дома в последний раз.
– А это как‑то связано? – спросила Йованка. – Бомба, Куровский… И кто такой этот Куровский?
Мы принялись за еду. В перерывах между глотками я рассказал ей, как в моей жизни возник пан Куровский из Новой Гуты. О роли Харварда я упомянул мимоходом, не вдаваясь в подробности. Управившись с яичницей, она облизнула губы кончиком языка, и мне понравилось, как она это сделала. Я отметил для себя отсутствие помады на ее губах. А потом рассказал ей о разговоре с пани Поплавской.
– И там и здесь иностранец, – заключила она, не дожидаясь моего комментария. – Вы считаете, что это один и тот же человек, правда?
Она угодила в точку. Правда, но не вся правда. И через пару секунд я понял по ее растерянному взгляду, что наши мысли движутся в одном направлении.
– Вы, пан Малкош, думаете, что он и я…
– А вам бы это не пришло в голову?
– Но ведь этот человек чуть не убил меня!
– Да, чуть не убил, – согласился я, стараясь сохранять спокойствие и доброжелательность. – Если исходить из того, что вы мне сказали правду.
– Но ведь… – Моей собеседнице не нужно была заканчивать фразы: полный горечи взгляд, который она устремила на мой диван, был красноречивее всяких слов.
Я отпил глоточек кофе и мягко улыбнулся:
– Согласитесь: теоретически это могла быть инсценировка.
– Вы не верите мне…
– Как вам сказать… – Некоторое время мы сидели молча, не поднимая глаз. – Так вы говорите, семь часов? Вы просидели семь часов не двигаясь, держа эту рухлядь?…
– Я выносливая, – тихо сказала Йованка Бигосяк. – Если хотите, можем повторить комедию.
– Можно взглянуть на ваши ступни? – Ответа я ждал долго, почти до конца моей чашки. – Так можно или нет?
– Господи!.. – Она вдруг подскочила на ноги, схватила обеими руками кресло… Я думал, сейчас она поднимет его повыше и… Но она просто пододвинула кресло ко мне. Йованка села в него и решительным, я бы даже сказал отчаянным, рывком спустила носок наполовину, полуобнажив стопу, а если конкретнее: пятку и половину подъема. На свежевымытой коже была отчетливо видна фиолетовая вмятина характерной формы, оставшаяся от поперечной половой доски, и еще одна – от шляпки гвоздя, который я собирался забить с прошлого года.
– Что, и не смылось? – Сам не понимаю, зачем я сказал это.
Она послюнявила палец и начала тереть синяки. Кожа вокруг них покраснела, а кончики губ искривились от боли. Я порядком разозлил пани Бигосяк: она была готова измываться над своей несчастной ногой до слез, до всхлипов. Это не могло не впечатлять. И все же я отметил, что носочек она до конца так и не сняла. Вполне возможно, исключительно потому, что педикюра на ногах не было.
Я махнул рукой:
– Хватит! Я уже вижу, что это не нарисовано. И совсем не хочу, чтобы вы охромели.
– Я сказала вам правду, – прошептала она и лишь после этого натянула носок. Потом распрямилась, положила руки на бедра. – Все это похоже на какой‑то бред. В жизни так по‑дурацки не бывает. Честное слово, я не знаю этого вашего грибника. Я вообще никого, кроме вас, в Кракове не знаю…
– А Краков? Краков знаете?
Она растерянно покачала головой.
– В таком случае я предлагаю вам прогуляться. Или вы хотите подождать меня дома?…

Половина улицы была перегорожена. Полицейские джипы, пожарные машины, барьеры, желтые оградительные ленты… К дому я подъехал по тротуару правой стороны.
– Что‑то сгорело, – заметила Йованка.
Я свернул на засыпанный битым стеклом газон.
– Неужели мы ехали сюда? – В ее округлившихся глазах: пугающая догадка, удивление и страх, самый обыкновенный страх…
– Ч‑черт! Это надо же! – вырвалось у меня.
– Только не говорите, что это тот самый дом…
– Ладно, – сказал я. – Будем думать, что дворник по пьянке перепутал таблички с номерами.
Я вылез из машины и медленно пошел вдоль места происшествия. Йованка шла чуть сзади. Невесело выглядят дома после пожара. Закопченные стены, лужи воды, зияющие оконные проемы, осколки стекла, хрустящие под ногами…
Дом был трехэтажный, послевоенной постройки. Куровский проживал на втором, как раз в эпицентре взрыва. Он и оказался единственной жертвой чрезвычайного происшествия.
Пожарники и жильцы продолжали выносить мебель. Проникновение на место происшествия прошло у меня как по маслу. Я уже практически смешался с толпой, когда обнаружил рядом с собой Йованку, преспокойно поднырнувшую под желтую полицейскую ленту на глазах у стражей порядка. Это был первый повод, заставивший меня отказаться от конспирации. Второй, лысый, потный и пахнущий совсем не так, как моя спутница, стоял у закопченной стены, что‑то записывая в грязном блокнотике. Вопреки уставу пожарной службы, его брандмейстерская каска лежала на тротуаре, а под расстегнутой курткой виднелся нестроевой животик и коротенькая рубашка в клеточку, пуговиц на которой не хватало. Я попытался представить этого красавца на самом конце спасательной лестницы с пожарным топориком в зубах… Впрочем, вовсе не пожарным топориком капитан Славомир Долята расчищал себе дорогу служебного успеха.
– Честь и хвала бойцам огненного фронта! – хорошо поставленным еще на срочной службе голосом приветствовал я старого приятеля.
Долята чуть не выронил карандаш.
– Марчин?! Ты еще жив, камень тебе в печень! – Он стиснул мою руку так, что она побелела. – Сколько лет, сколько зим! Чего не заходишь, Эвка была бы рада…
– Зайду, – пообещал я. – Знакомьтесь: Славек, самое крутое пузо краковской пожарной службы. А это Йованка… Слушай, старый, хорошо, что я тебя встретил. Надо поговорить…
– Прямо сейчас?
– Да уж больно нехорошо все это попахивает. – Я постукал по стене костяшками пальцев. Точнее сказать, по покрытым сажей останкам стены. – Рвануло как следует…
– И ты приехал для того, чтобы поговорить со старым другом о взрыве бытового газа? Или я ошибаюсь?
– Ошибаешься, – сказал я. – Понятия не имел, что здесь случилось. Просто искал этот дом. Искал и вот – нашел. И вдруг увидел, с кем можно поговорить. Ну, скажем, о бытовом газе, если не возражаешь…
Мы оба как‑то разом перестали улыбаться.
– Постой‑ка, ты приехал сюда… – Теперь он дотронулся до злосчастной стены.
– Слушай, это длинная история. – Ничего банальнее сказать я не мог. – В общем, этот гражданин, квартира которого… э‑э… пострадала, он был моим коллегой. Заметь – не сапером, а детективом…
– О чем ты, старый? Здесь тебе не Америка, частных детективов у нас еще не взрывают.
– Но его‑то взорвали!..
Он почесал голову в замешательстве.
– Понимаешь, это служебная тайна…
И тут вмешалась Йованка:
– Сегодня ночью с нами чуть не случилось то же самое! Слышите, сегодня ночью!
– Холера! Марчин, а ты уверен?…
– Да ни в чем я не уверен, и не об этом сейчас речь… – Я перевел дух и осторожно спросил Славека: – Вы установили причину взрыва?
Долго он не раздумывал. В конце концов, жили мы в стране, где никого уже не удивляли ни поджоги, ни заказные взрывы. Что касается последних, то именно эту моду ввел в обиход свободный рынок, о котором мы так мечтали.
– Это был действительно газ, – понизив голос, сообщил Славек. – Похоже на самоубийство: краники на газовой плите открыты, форточки на защелках…
– Во сколько это случилось?
– Около двух пополудни. Слава богу, в доме почти никого не было. И еще – слава Сталину, точнее, кирпичам, которые тогда делали. Только потрескались кое‑где, но выстояли. Если б дом был блочным… Даже и не представлю себе, что с ним было бы… Короче, жертва только одна: некто Куровский, кажется тебе известный…
– Он что, обгорел?
Капитан покосился на Йованку:
– Да как тебе сказать… Знаешь, если б не соседка, я б и внимания не обратил. Закричала она, как полоумная… Ну, в общем, тело здорово обуглено, а вот головы словно бы и нет вовсе… Как отожгло ее.
– Отожгло?
– Да я вот все мучился, как написать в рапорте. Обгоревшее тело, а вместо головы – кукиш обугленный… Никогда в жизни не видел такого…
– А это не механическое повреждение? От взрыва бывают всякие чудеса…
– Думаешь, мы не проверяли? Нет, старый, было что‑то похожее на выстрел из «шмеля» в упор. – Славек сокрушенно вздохнул.
– А что соседка?
– Ну, она слышала, как кто‑то выходил от Куровского в час с минутами. Видеть не видела, но уверена, что кто‑то выходил. И тот, кто вышел, побежал по лестнице. Именно побежал, а не пошел.
В общих чертах я уже знал, с чем примчался ко мне комиссар Хыдзик.
– Вскрытие трупа проводилось?
Йованка удивленно взглянула на меня. Обычно пожарникам такие вопросы не задают, но Славек и не был обычным пожарником. Он был моим приятелем.
– Думаю, его как раз сейчас и пластают. Что, интересный труп?
– Сам еще не знаю… Когда у покойничка нет головы, возникают определенные трудности с идентификацией…
– Не знаю, в этом я не силен. Только если это не Куровский, выяснят быстро. Анализ ДНК и всякое такое… У него гараж за домом, там автомашина. Есть отпечатки пальцев – и в квартире, и в гараже. Если бы труп подменили, тогда бы и руки заодно с головой, но одна‑то целехонькая…
– Ты прав, – согласился я. – Если это не Куровский, то грубо сработано, а если Куровский, к чему все эти ребусы? Похоже, это труп хозяина квартиры… Ну и что в сухом остатке? – Я задал риторический вопрос, допуская, что если наиболее компетентный из присутствующих – то есть я – не знает, как на него ответить, то ответа не знает никто. Даже комиссар Хыдзик.
– А труп? – Йованка подала голос совершенно неожиданно. – С трупом‑то что‑то сделали, до того как он стал трупом.
– В каком смысле? – не понял я.
– Ну, если он был мертвым, когда квартиру подожгли, значит, он как‑то стал мертвым. А от смерти всегда бывают следы.
Мы со Славеком изумленно воззрились на Йованку.
– Ну да, – пробормотал капитан пожарной стражи. – Раз уж голову сжигают, значит, это кому‑то нужно… Дырки от пули в наличии не было.
– Вот то‑то и оно, – сказал я. – Вы обнаруживаете обугленные останки, следов насилия на них нет, выстрела соседка не слышала… И какой из всего этого вывод?
– Несчастный случай, – пожал плечами капитан Долята. – А что еще? Я ведь не ясновидец. Поди разберись в суматохе, что дело нечистое.
Я с благодарностью взглянул на своего старого товарища: слово было сказано.
– Запальное устройство, – сказал я. – Его не могло не быть. В тринадцать с минутами убийца покидает квартиру Куровского, а в четырнадцать происходит взрыв. И тут в ходу был не дверной звонок: если б рвануло от электрического звонка, был бы еще один труп, на лестнице. Что еще могло дать искру?
Славек насупился, соображая.
– Часовой механизм был только в стиральной машине. Но она совершенно новая, случайной искры дать не могла…
– Я не о случайности…
– Знаю, – перебил меня капитан Долята. – Не мешай думать… Ничего похожего на классический часовой механизм я не нашел. Никаких будильников, флакончиков с кислотой… А если было так, как ты думаешь, значит, этот тип применил какую‑то самоделку. Только ведь они все крайне ненадежные…
– Если взрывник неопытный.
– И это верно. Бывают и среди них мастера своего дела. Но стопроцентной гарантии все равно нет… Зато если уж сработает, поди докажи, что бабахнуло не само собой. В особенности когда имеешь дело с газом.
– А голова Куровского?
Капитан Долята задумчиво куснул карандаш.
– Ну что ж, идеальное убийство – штука практически невозможная, сам знаешь. Дом ведь мог и рухнуть, труп пострадать куда больше. Никто бы и знать не знал, что тело сгорело совершенно нетипично. Так сказать, выборочно… Нет, тот, кто пришел сюда в тринадцать с минутами, вовсе не спортачил. Просто ему малость не повезло.
– То есть убил тот, кто пришел в тринадцать? – Это был тот мой самый главный вопрос, за ответом на который я и приехал в Новую Гуту. Если б не Йованка, я бы с него и начал. И не надо было бы так долго вертеть Славеку дырку в животе (он, между прочим, так и не застегнул пуговицы на рубахе).
– Судя по силе взрыва, – задумчиво сказал пожарный дознаватель капитан Долята, – газ начал наполнять помещение примерно в половине второго. Или еще раньше.
– А значит, убийца, – тут мой голос зазвучал чуть ли ни торжественно, – даже если он не тот, шаги которого слышала соседка, должен был появиться на месте преступления около часу дня?
– Ну разумеется! – Славек удивленно глянул на меня. – И вскоре ушел. Да еще запер дверь на ключ. Ушел, хотя в квартире уже вовсю пахло газом и на полу лежал труп… Порядочные люди так не поступают.
Мне стоило труда сдержать радостную улыбку. Ее только и не хватало у сгоревшего дома, из которого вытаскивали пожитки оставшиеся без крыши над головой жильцы. Но я, бесчувственная скотина, думал в тот миг даже не о себе, я думал об одной такой просто сияющей от счастья особе, смотревшей на меня широко открытыми светло‑бронзовыми глазами. Не было сомнения, чувства наши были тождественными. Я вел себя как лопоухий щенок, забывший даже о своей косточке, когда прохожая на улице погладила его. Я, как мог, пытался убедить и себя и Йованку, что все складывается именно так, как я и предвидел…

Я поставил машину на заднем дворике и, пожалуй, впервые в жизни поблагодарил Бога за то, что езжу на малолитражке. Автомобиль посолиднее в наши ворота ни за что бы не вписался.
– Тут тачка будет на виду, – пояснил я Йованке.
Она промолчала, но, думаю, способ моей парковки мог показаться ей по меньшей мере странным: правые двери автомобиля были почти впритирку со стеной дома.
– У вас тоже угоняют машины? – вежливо спросила моя заказчица, протискиваясь под рулем.
– Мою и не пробуют… Осторожней, лужа! – Я мог обойтись и словесным предупреждением, но все же не отказал себе в удовольствии легонечко взять ее за плечо.
Лужа была вторым великим достоинством моей персональной парковки: вся левая сторона «малюха» находилась в воде. Глубины ее вполне хватало, чтобы заставить взвизгнуть типичную женщину и отпугнуть типичного террориста с толовой шашкой. Мокрые штанины последнего слишком бросались бы в глаза прохожим.
– Позвольте, я вам помогу! – Я решительно взял Йованку за локоть.
Ей только и оставалось покрепче опереться на мое сильное мужское плечо и энергичным молодым прыжком преодолеть полутораметровое водное препятствие. Было бы довольно рискованно, если б Черновласка носила туфли на шпильках, но на ней были кроссовки, так что никаких неожиданностей не предвиделось. И все же она умудрилась в очередной раз озадачить меня, сначала сняв мою руку со своего плеча, а затем шагнув с порога «малюха» в самую середину лужи.
– Я не сахарная, – пояснила она через пару секунд. – И я могу очень много вынести.
До самых дверей своей квартиры я пытался понять, что она имела в виду. А там, на лестничной площадке, я разом забыл все, о чем думал на протяжении дня. И опять же по ее милости. Йованка вдруг встала на колени и осторожно заглянула под коврик для вытирания ног.
– Могли и сюда подсунуть, – пробормотала она. – Сами знаете, какие они…
– Под коврик?!
Щеки у нее зарумянились.
– Извините. Глупо, конечно. Прямо не знаю, что это со мной…
Я открыл входные двери. Взрыва не последовало.
– Чаю хотите?
– Она торопливо кивнула головой. Если б я сейчас предложил ей распить бутылку спирта, она, ей‑богу, согласилась бы.
– Попьем чаю, – сказал я, – а потом поговорим о деле.
Я зашел в уборную, а когда вернулся, она уже убирала постель.
– Зачем? Я сам…
Протест мой носил довольно вялый характер, а вот вид женщины, занимающейся обычной домашней уборкой, умилял, что ли…
– Но ведь уже не взорвется, – мельком улыбнулась она.
Взорваться действительно уже не могло, но кое‑что от прежней конструкции в диване до сих пор оставалось. Обнимая подушку, она присела рядом со мной, когда я начал вытаскивать из дивана фрагменты запального устройства.
– Ваш коллега, пожарник, ничего бы тут не нашел… ну если бы сработало, правда? – Она показала пальцем на обсыпанный порохом фитиль. – Все бы в пепел…
Вопрос был, что называется, интересный.
– Думаете, все эти чудеса, чтобы не осталось следов?
Она пожала плечами:
– А вы думаете иначе? Чтобы такое накрутить, нужно время, много времени. Куда проще оставить гранату с растяжкой. И безопасней… А тут ведь одна небольшая нестыковочка – и все насмарку…
– А из вас вышел бы хороший сапёр. Сначала сообразили, что в диване эта… холера. – Я взялся за леску двумя пальцами. – Теперь вот и вовсе по делу… Не то что некоторые…
– Не надо преувеличивать, – смутилась Черновласка. – Ничего такого особенного. Я же говорила вам, там что‑то звякнуло. Если бы не звякнуло…
– Когда женщина дельно говорит о мине – уже нечто… – Меня потянуло на философию. – Пани Поплавская, к примеру, только завизжала бы от страха… Вы не феминистка, не обиделись?
Йованка опять пожала плечами, из чего следовало, что к феминисткам она не имеет никакого отношения.
– Нормальные люди не задумываются над тем, как срабатывает взрывное устройство, – продолжил я. – Они об этом понятия не имеют…
Я выждал паузу и вдруг спросил ее:
– Вы что, имели дело с минами? Здесь или у себя?
Мой вопрос явно не доставил ей удовольствия. Огонечки ее золотистых глаз разом потускнели.
– Как вам сказать…
Я решил не углубляться в ее прошлое. К тому же именно в эту минуту до меня вдруг дошло то, что она говорила мне еще прошлой ночью.
– Вы сказали – звякнуло?
– А вы не верите мне?
Я хотел бы ей верить и только поэтому сунул голову в ящик дивана, где и обнаружил закатившуюся в угол монету.
– Ну вот, видите. – Йованка громко сглотнула. – Может, она и звякнула?
Я положил на ладонь монету, одна сторона которой была чем‑то залеплена.
– Это пластилин, – сказал я. – А я последний олух, а не сапёр… Понимаете, вот в этой штуке весь фокус. Крыло дивана держалось на этом дурацком на первый взгляд гвоздике. Монета с леской крепится к раме дивана. Гвоздик не выдерживает тяжести, леска приводит в действие запал – и трах‑бабах!.. А вы подняли крышку и монета вдруг отвалилась… Случайность, каприз судьбы…
Не отрывая взгляда от моей ладони, она неуверенно кивнула. Потом пошла к столу и с отсутствующим выражением лица разлила по чашкам кипяток.
– Что я должен сделать для вас?
С этим вопросом я тянул до последней возможности. Светло‑карие глаза смотрели на меня уже не с грустью, а с какой‑то отрешенностью.
– У меня есть дочка. – Йованка, видимо, давно готовилась к разговору. Из кармашка куртки она вынула цветную фотографию и положила ее на стол. – Оля. В январе ей будет семь. У нее белокровие. Врачи говорят, что жить ей осталось меньше года.
По‑армейски коротко, ясно, доходчиво. Как рукояткой «стечкина» в лоб. Светловолосое голубоглазое создание, улыбавшееся мне с фотографии, было воплощением жизни, красоты, радости. Я смотрел на озорную мордашку и не мог ни зажмуриться, ни взглянуть на Йованку. У меня бы не хватило смелости смотреть на нее.
– У вас есть дети? – спросила она. Я покачал головой, не поднимая ее. – Ну, книжек‑то у вас хватает. Читали, должно быть, где‑нибудь, что такое материнская любовь…
Я встал и подошел к окну, конечно же, чтобы проверить, не подкладывают ли бомбу под мой лимузин. В окно я смотрел, пока глаза не пришли в норму. Дистанция между мной и Йованкой как‑то разом исчезла.
– Что нужно сделать?
– Я хочу отыскать ее отца.
– Пана Бигосяка?
– Роман Бигосяк – мой нынешний муж. Он не отец Оли. Какое‑то время мы думали, что отец он, но потом выяснилось… Я сама из Югославии, а Роман…
– Вы сербка? – (Она не ответила.) – Значит, наполовину сербка. А вторая половина у вас польская… Верно?
– Я знаю сербохорватский, хорошо знаю английский, не очень хорошо русский, немного немецкий, албанский, болгарский… – Она слабо улыбнулась. – У меня, должно быть, способности к языкам. А польский я учила здесь, когда вышла замуж.
Доводилось мне слышать и более конкретные ответы на свои вопросы. Но, в конце концов, дело было не в ее родителях.
– Давайте договоримся, – предложил я, – если вы не хотите говорить о чем‑то, сделайте так… – Я сложил треугольник из указательных и больших пальцев, касающихся друг друга кончиками.
– А что это? – Она растерянно улыбнулась.
– Понятия не имею. Это один мой приятель выдуман. Видите – Треугольник? У вас есть водительские права?
– Н‑н‑нет. – Она наморщила лоб. – Но я, кажется, догадываюсь, что вы имеете в виду: бывают такие дорожные знаки.
– Совершенно верно, предупредительные. Знаете, только, ради бога, не говорите, что отца нужно искать на Балканах…
Она опустила голову и посмотрела на меня сквозь ресницы… Или из‑под бровей? Они у нее были густые и светлее, чем волосы. Не светлые, а просто светлее. Подкрашивать их тушью нужды не было. Они придавали ее лицу какую‑то возвышенность, что ли. Как у красавиц на картинах старых мастеров. Сказать по правде, красавицей она вовсе не была, и, что забавнее всего, именно это мне в ней и нравилось. Она не отпугивала аурой прекрасной недоступности и в то же время была эффектной, влекущей… Идиотский гимн красоте звучал в моей душе, пока колдовские глаза Йованки гипнотизировали меня, и я под их воздействием мало‑помалу смирялся с неизбежным…
– А это нужно говорить? – услышал я как сквозь сон.
Странное дело, я только улыбнулся:
– Значит, я должен ехать на Балканы…
– Не один, нет! – Она энергично мотнула головой. – Мы должны ехать вдвоем. Я знаю, вы не владеете сербским, это чужая страна… И вообще…
– Вдвоем?! Но это же совсем другое дело!.. Во сколько? – Я сделал вид, что смотрю на часы.
– Я знаю! Вы считаете меня сумасшедшей…
– Сумасшедшей? Ну что вы!.. – Я вздохнул. – А ведь надо было бы. Вы что, не видите, какой из меня детектив? Черт меня дернул напечатать дурацкие объявления в газе…
И опять она перебила меня:
– А я пришла к вам вовсе не из‑за ваших объявлений! Не такая уж я дура, чтобы ничего не видеть…
– Но вот видите, видите! – воскликнул я с горьким удовлетворением.
Некоторое время она молчала, сведя брови.
– Я думала, вы действительно хотите помочь мне.
Некоторое время мы молчали. Потом я сказал, помешивая ложечкой пустой кипяток:
– Но я ведь до сих пор не знаю, чем могу помочь вам. А помочь хочу. И вам, и вашей девочке… Вот поэтому я бы и советовал вам поискать кого‑нибудь другого…
Йованка вздохнула:
– Но денег на профессионала у меня нет. Да и не в этом дело… Вы верующий, пан Малкош? – (Некоторое время я недоуменно смотрел на нее.) – Простите, пожалуйста, но тому, кто верит в Бога, было бы легче понять меня. Я знаю, это глупо, но когда я прочитала ту статью… ну, это было для меня как Божий знак, не иначе. Порой не знаешь, что делать, мучишься годами, и вдруг тебя словно бы осеняет, как молнией в темноте…
– Минуточку! О какой статье вы говорите?
– О той – в «Политике»… Ну вы же знаете!
– Да, честно говоря, и знать не хочу. Я не покупаю вашу «Политику». Понимаете?… Я не читаю таких газет.
Мне казалось, что я все объяснил ей предельно ясно. Должно быть, психолог из меня был никакой. Йованка странно улыбнулась:
– Но для этого номера вы должны были сделать исключение…
Мой тупой взгляд сказал ей куда больше слов. Крайне удивившись, Йованка встала. Она подошла к шкафу, вынула оттуда свою сумку. На этот раз гостья моя копалась в ней сравнительно недолго. На стол передо мной лег цветной еженедельник. Той самой статьи, на которой остались отпечатки Божьей руки, искать не было нужды, достаточно было взглянуть на обложку. Большую ее часть занимала послужившая фоном фотография поросшей лесом горы с фрагментом дороги и бронемашиной на переднем плане. Поперек горы крупными красными буквами было напечатано: «Он не ошибается!» – а справа черными буквами помельче цитата из материала о героях Монте‑Кассино. Там же справа, но вверху, были помещены названия хитовых статей номера.
– «Польский путь в Европу», – зачитал я вслух, морщась. – «В ошмянском повяте»… «Выберите меня, и я это сделаю!..» – Сначала я поднял глаза, потом брови: – Надеюсь, это не цитата из моего объявления?
Йованка Бигосяк смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
– Вы что, и тогда были… пьяным?
– Тогда?… Пожалуй что нет. Если б был под газом, ей‑богу, придумал бы что‑нибудь поинтересней… – Я ткнул пальцем в самый хвастливый из трех заголовков. – Там, на лестнице, была бы сейчас очередь, если б я действительно принимал участие в этом свинстве…
Она в ужасе покачала головой:
– Господи, вы и вправду ничего не помните… Как же так можно, с пьяным… Какая же она курва в таком случае!
Я впервые услышал от нее по‑настоящему польскую фразу. Энергичную, сочную!
– Кого вы имеете в виду?
– Эту Ковалек, журналистку. – Йованка произнесла фамилию с нескрываемой ненавистью. – Мы с ней о вас говорили по телефону… Я думала, она вас хорошо знает, просто соловьем пела, обещала познакомить.
– Вы сказали – Ковалек?
Что‑то забытое шевельнулось в темных глубинах моей памяти.
Ладонь Йованки громко шлепнула по журнальчику.
– Если вы, пан Малкош, этого действительно не читали, то лучше уж и не читайте!
– Вы серьезно?
– Это плохая статья. Вас она не обрадует. Я могу рассказать, что там написано.
– А я могу прочитать.
– Вам будет неприятно. – Судя по тому, как Йованка поморщилась, именно это чувство она в данный момент испытывала.
– А какое имеет значение?
– Но ведь речь‑то о вас… Поймите, Оля – мой единственный ребенок, а вы – моя единственная надежда на ее спасение. Я думала… Ну я совсем по‑другому думала о вас. Либо эта Ковалек плохо пишет, либо я плохо понимаю по‑польски.
– Я разочаровал вас?… Помню я эту мадам. Я и впрямь был пьян, когда она сюда заявилась. Мы, кажется, говорили о Боснии, обо мне, о том, как мне сейчас живется… Знаете, такой типично польский психоанализ после литра натощак… – Я невесело улыбнулся. – И чего я там наплел?
– Наплели?… Не знаю, по‑моему, так все очень даже связно и все по делу, без лишних подробностей. Ковалек считает, что вы настоящий профессионал, тот самый сапёр, который все‑таки разок ошибся. По вашей вине двое погибли, а третий остался калекой. Следствие раскопало не все, Ковалек знает куда больше. Сейчас, после того как она поговорила с вами…
– Я признал свою вину?
Губы ее тронула бледная усмешка.
– Да нет же. – Она ткнула пальцем в красные буквы на обложке: – Это, собственно, цитата из вашей исповеди.
– Я заявил, что никогда не ошибаюсь?!
– Ну, не дословно, но что‑то вроде этого. Капитан Малкош сделал все, что было в его силах, и не считает себя виновным…
– Как бы не так! – спокойно сказал я. – Капитан Малкош сделал все, как положено по Уставу, но виновным себя считает безоговорочно. Три трупа и одна оторванная нога. Такие вещи не забываются…
– И все‑таки она дрянь! – сказала Йованка. – Такие статьи не пишутся впопыхах. И не берут интервью у пьяных…
Она убрала руку с журнала, дав мне наконец возможность рассмотреть обложку повнимательней.
«Монте‑Кассино нового века». Так было написано мелким шрифтом под красными буквами. Подзаголовок статьи был обо мне, а не реклама горного курорта.
– Здесь, на этой дороге, – она показала на фотографию, – недавно случилось несчастье… Только не на этой горе, а на другой, которая по‑соседству… Читатели любят всякие там истории про необыкновенное. Просто проклятая Богом гора.
– Гора… Какая гора?
– А вы не узнаете? Это же она – гора Трех Скелетов. Вы же сами ее так назвали, если не ошибаюсь…
Как раз в этот момент ко мне кто‑то постучался.

Своего оружия у частного детектива Марчина Малкоша, увы, не было. Имелся лишь выданный Марковским газовый пистолет, который я просто не успел вернуть. Его я и вынул, чтобы произвести впечатление на клиента.
– Лучше уж возьмите кочергу, – тихо сказала Йованка Бигосяк.
Несколько ошарашенный не очень типичной для обыкновенной женщины реакцией, я на цыпочках пересек спальную комнату, тихо прикрыл за собой двери, затем, уже не таясь, протопал через свой так называемый офис и, сохраняя безопасную дистанцию, приоткрыл застекленные двери.
В прихожей стояли два совершенно незнакомых мне типа. Одному – голова у него была стрижена под бандита, а нос недавно сломан – было лет тридцать. У них обоих были удивительно светлые голубые глаза. Второй поразительно походил на первого, но выглядел на пяток лет постарше и поумней: по носу его еще не били.
– Частный детектив Малкош? – вопросил младший из клонов.
– Так точно, – подтвердил я, не переступая порога. – Чем могу служить?
– Я ищу жену.
– Пан, должно быть, ошибся адресом, – вежливо усмехнулся я, чего ни за что не позволил бы себе ну, скажем, вчера вечером. Это был клиент, и его полагалось пригласить в офис. Усадить в почетное кресло и предложить ему кофе из стратегических запасов. Арабского, курва мать! Да, это был потенциальный клиент, но в том‑то и дело, что только его мне и не хватало сейчас для полного счастья. А потому я и сказал стукнутому по голове: – Вы не туда попали, голубчик, у меня не свадебное бюро.
У обоих моих гостей синхронно отвалились челюсти. Пришлось быстро прикрыть дверь.
– Пан хочет по морде? – прозвучало за матовым стеклом.
– Это была шутка, – миролюбиво пояснил я. – То есть если вы ищете жену, которой у вас еще нет…
– Мой брат оч‑чень нервный, – перебил меня старший из братьев. – Лучше бы вам не шутить. Мой брат служил в десантных войсках.
– Я тоже служил в десантных войсках, – не поддался я. Хотя, сказать по правде, к вышеупомянутому роду войск я имел довольно косвенное отношение. – И что из этого следует? Ваш брат рассчитывает, что я сделаю для него скидку как десантник десантнику?
– Где она? – рявкнул мой бывший товарищ по оружию. Его тень за стеклом увеличилась в размерах. Нос влип в стекло.
Я навалился плечом на хлипкое дверное полотно.
– Ну не драться же нам из‑за этой курвозы! – В голосе старшего прозвучали примирительные нотки. – Пан нам скажет, где интересующая нас пани, мы заплатим пану за информацию, и все будет тип‑топ.
– Да в чем, собственно, дело? – приоткрывая дверь, поинтересовался я.
– Нам известно, что эта оторва, а она жена моего брата, должна была обратиться к пану, холера ясна. Она была у вас?
– Ко мне обращаются многие, – уклончиво ответил я. – Имя, фамилия…
– Бигосяк! – завопил нервный амбал за дверью. – Чернявая такая, пся крев, с задницей… Тебе бы она точно понравилась…
– Вы так думаете?
Нет, актер из меня всегда был никакой. Мой ответ опять чем‑то не понравился братьям. В особенности младшему.
– А ну‑ка пропусти, братан. – Муж Йованки попытался обойти меня. – Прячешь ее, холера ясна. С дороги, земляк, это моя баба.
– Только без членовредительства! – встревожился Бигосяк‑умный. – Было бы из‑за чего!..
Я наступил Бигосяку‑младшему на ногу.
– Похоже, без полиции нам не обойтись, – глядя в помутившиеся глаза десантника, предположил я.
– А полиция‑то здесь при чем?! Эта гангрена украла мою дочку.
Мне почему‑то захотелось вдруг вернуться в спальню и потребовать объяснений у пани Бигосяк. И все же с места я не сдвинулся. Более того, умудрился прищемить дверью сопящую голову мастера рукопашного боя. Мой соперник замычал от боли и бешенства. Он попер напролом как бык. Ему нужно было ударить меня кулаком, но вместо этого шестипудовый амбал попросту отпихнул меня, после чего я едва не своротил вешалку, но на ногах все же устоял.
– Пан Гуляшек, или как там вас, – сказал я. – Это мой дом. Убедительно прошу вас покинуть его.
– А хрен тебе к гуляшу, если не покину?
– Тогда мне придется попросить вас еще более убедительно.
Взревев, он кинулся на меня. Это была ошибка, совершенно непростительная для классного десантника. Пистолет у меня был за поясом, я успел выхватить его. Они встретились на полпути – его сломанный нос и конец ствола моей служебной пушки. Курок отчетливо щелкнул. Братья Бигосяк не могли не услышать недвусмысленного звука.
– Матка Боска ченстохо… – поперхнулся Бигосяк‑старший.
Младший, остановившийся, как птица в полете, пробормотал:
– Землячок, убери шпокалку. Мы против тебя ничего не имеем.
– В таком случае я вас не задерживаю…
Но прощаться братья почему‑то не захотели.
– Ты же не станешь стрелять в земляка‑десантника?
Я отступил на шаг, продолжая держать на мушке чересчур нервного товарища по оружию.
– Она ведь там, правда? – Бигосяк‑сообразительный показал на дверь за моей спиной. – Имейте в виду – денег у нее нет. Пан Малкош, неужели вы будете рисковать здоровьем, а возможно, и жизнью из‑за этой… Ромек, закрой уши!.. Из‑за этой клинической идиотки. Вы же знаете, пан Малкош, уж если у нас в Польше захотят кого‑то достать, достанут обязательно. А Ромек у меня упорный, он до тринадцати лет писался в постель… Правда, Ромек?
Ромек скрежетнул зубами.
– Так сколько она вам заплатила, пан Малкош?
– Ни гроша, – с легким сердцем сознался я.
– Ну вот видите! И не заплатит, будьте уверены. Нет у этой аферистки денег. Ромек ей на билет до Кракова дал.
– А потом они поругались, потому что она пересолила бигос?
Ромек не замедлил с ответом. Он ринулся на меня, как немецкий танк на сарай с копченым салом, – круглой стриженой головой вперед, изрытая ругательства. Должно быть, он свято верил в то, что я в него ни за что не выстрелю. Как земляк‑десантник. Но в том‑то и дело, что я был сапёром. Короче, я ему выстрелил смесью газа и перца прямо в физиономию, точнее сказать, в лоб. Бигосяк‑младший замер как громом пораженный. Схватившись руками за лицо, он странно всхлипнул, а затем по щекам хлынули слезы. Должно быть, именно так этот выродок плакал в детстве, проснувшись среди ночи на мокрой простыне. Его умный брат вылетел на лестницу, как пробка из бутылки свадебного шампанского. И тут на сцене возникла она – виновница инцидента. В руке у пани Бигосяк был мой самый большой кухонный нож. Шестипудовый хряк, повизгивая, корчился у нее в ногах. Я с ужасом представил себе, что произойдет с моим паркетом, если Йованка использует нож по назначению.
– Слушайте, – сказал я появившемуся в дверном проеме старшему брату, – забирайте своего красавца и уходите отсюда. Там внизу, в магазинчике, есть минеральная вода, промойте ему глаза…
– Кур‑рва!
Ромек не дал мне договорить. Поднявшись на ноги, он на какое‑то мгновение отнял кулаки от вздувшихся багровых глаз, безостановочно источавших слезы.
– Ты! – глядя почему‑то на меня, а не на свою горячо любимую жену, вскричал брат умного брата. – Ну ты достал меня, доста‑ал! Считай, что ты покойник, землячок! Я убью тебя!..
Старший брат подхватил под руки моего потенциального убийцу и поволок его на лестницу.
– Убьешь, убьешь, Ромек! Только не сейчас, потом, – бормотал он, кряхтя и тужась.
– Кур‑р‑рва мать!
– Будет, будет тебе! – глядя на Йованку, бубнил ее родственничек. – По полной программе будет! Имей в виду, Ромек еще вернется. А ты жди! Сегодня жди, завтра жди! Жди каждый день, зараза ты этакая!..
– Да заткнись ты! – не выдержала Йованка. – Ползи со ступенечки на ступенечку, говно сраное…
Бигосяк‑премудрый на всякий случай заткнулся. Словесный поединок с женщиной явно не входил в его планы. А вот Ромек, услышавший родной голос, встрепенулся в его руках.
– Иоанна, ты? – Контуженный тщетно силился открыть заплывшие глаза.
– Ну чего тебе надо, Ромек, кого ты все никак найти не можешь? Дочку, от которой сам же и отказался? Жену, которую не помнишь, как зовут?… Сколько раз можно повторять: не Иоанна я, а Йованка…
– Псу под хвост это твое дурацкое имечко! – взвился Бигосяк‑подстреленный. – А ну собирай манатки и марш домой!..
Супруг моей новой знакомой попытался вырваться из рук старшего и, к счастью, куда более разумного брата, но тот вовремя употребил силу. Очень даже вовремя. Я был настолько потрясен разыгравшейся на моих глазах семейной сценой, что вряд ли смог бы пресечь роковое развитие событий. Если б не Бигосяк‑старший, Йованка вполне могла бы сделать себя вдовой одним тычком кухонного ножа, на котором, кстати, были и мои отпечатки пальцев.
– Ты бы лучше послушала мужа, дурочка! – мягко порекомендовал старший брат недоумка. – Вы ведь еще в браке, холера ясна. У вас в каком‑то смысле – дочь!
– Тогда пусть платит! Мне деньги нужны, слышишь?! – (Я едва удержал за локоть фурию с холодным оружием в руке.) – Это надо же – они вдруг вспомнили о ребенке. С чего бы это?
– Ты поедешь с нами или нет? – промычал снизу Бигосяк‑муж.
В проеме лестничной решетки возникло сизое от натуги лицо его брата.
– Между прочим, пан Малкош, мы можем заплатить больше, много больше, чем эта ваша чокнутая.
У старшего Бигосяка были поразительно светлые голубые глаза, ну совершенно ангельские. Точно такие же, как у его братца‑десантника до того, как я в него выстрелил.
– Забудем о том, что случилось, – источал мед Бигосяк‑миротворец. – Мы с Ромеком не в претензии, мы даже готовы…
Я так и не узнал, на что готовы братья Бигосяк: Йованка вырвалась из моих рук. Я засунул пистолет за пояс и вышел на лестницу. Потная морда старшего брата осветилась надеждой.
– А нельзя ли поконкретней, пан Бигосяк? Что вы хотите от меня?
Пытавшаяся протиснуться мимо меня, Йованка замерла от неожиданности. Я взял ее за оба локтя.
– Да всего‑то и делов, пан Малкош: не связывайтесь с женой моего брата, пошлите ее подальше, и все будет тип‑топ, уверяю вас.
Судя по всему, я имел дело с человеком на редкость непритязательным. От меня он хотел действительно самой малости. Мне даже стало немного не по себе, когда я взял и огорчил его.
– А у нас с ней и так все будет тип‑топ, пан Бигосяк, – пообещал я.
Йованка попыталась вырваться из моих рук, но не очень решительно.
– Убью гада! – простонал поднявшийся на ноги Бигосяк‑младший. Одним движением могучих плеч он скинул с себя руки брата и неуверенно, на ощупь, пошел вниз по лестнице.
– Глупо, очень глупо, пан Малкош! – покачал головой Бигосяк‑практичный.
Он повернулся и, сокрушенно вздохнув, пошел вслед за братцем. Что характерно: входной дверью он не хлопнул в сердцах, а очень даже деликатно прикрыл ее. Это не могло не обрадовать меня как квартиросъемщика.

Не знаю даже, что и сказать, – признание далось ей с большим трудом. И не сразу. Прежде чем она начала говорить, прошло время. Слишком много времени для одной тесной комнатушки и двух избегавших смотреть друг на друга человек.
Свинцовое небо за окном, у которого она стояла, выглядело куда веселее ее лица.
– Лучше уж сказать правду, – сказала она тихо, но очень отчетливо.
– Правду?…
– Нет, я не обманула тебя… то есть вас, – поправилась Йованка. – Извините. Нервы, сами понимаете…
– Понимаешь, – поправил и я в свою очередь. – Думаю, на «ты» нам будет легче объясниться.
Лоб у Йованки наморщился.
– Думаешь?… Стоит ли на такое короткое время?
– Как посмотреть. А ну как твой Ромек вломится ко мне сегодня ночью с топором? Вот и выйдет, что до конца жизни…
Губы ее тронула легкая улыбка.
– Ну, если так, если до конца жизни…
Она решительно оттолкнулась от подоконника, подошла ко мне и как‑то совершенно по‑мужски протянула руку.
Пришлось отплатить той же монетой. Отступив на шаг, я так же, по‑мужски, с маху хлопнул своей лапой по ее ладони. Йованка даже растерялась на мгновение. Потом рассмеялась.
– Марчин, – представился я, хохотнув, как умственно неполноценный.
И мы неприлично долго тискали друг другу разом повлажневшие ладони.
– Вот уж не думала, что Ромек припрется сюда. Он ведь подал на развод, у него уже давно другая, столько лет не живем вместе… И он ведь ни разу даже не попытался увидеть Олю. Не знаю, что на него нашло. Ты не сердись, пожалуйста.
– Я не сержусь.
В ответ она улыбнулась. Потом наморщила лоб, словно решаясь на что‑то, и вдруг на полшага приблизилась ко мне. А я на полшага к ней. Мы оказались рядом. Совсем рядом.
– Вина у меня, к сожалению, нет…
Она не дала мне договорить. Черные глазищи, в которые совершенно невозможно было смотреть подолгу, вдруг закрылись. Голова склонилась, а губы… Я так и не понял, как это у нас получилось. Наши губы просто представились друг другу, встретившись. Так целуются сестра и брат. Ну, если хотите, двоюродные и впервые увидевшие друг друга.
– Я должен позвонить, – сам не знаю зачем, соврал я. – Сейчас я вернусь…
Первые два этажа я просто не заметил, потом замедлил шаг, а на улицу вышел как жертва тяжелого инсульта. Дождь поливал, как из брандспойта на киносъемках. Но даже такой головомойки мне было недостаточно. Мне надо опомниться, прийти в себя, кое о чем поразмыслить, а потому, больше того, подставлял под ливень лицо и соответственно губы…
Уж не знаю, каким чудом мне удалось не перепутать телефонную будку с трансформаторной. Только голос друга вернул меня к действительности:
– Капитан Долята слушает.
– Это я.
– Хорошо, что ты позвонил, Марчин. Я только что говорил с патологоанатомом. Представь себе, этот Куровский не жил уже пару часов перед тем, как его подпалили. Смерть наступила где‑то между пятью и девятью утра. На том, что осталось от тела, следов насилия нет. Сейчас делают химический анализ, но если наши с тобой предположения относительно головы верны, то бишь если по ней треснули чем‑то тяжелым и железным, тут химия ни к чему.
– Полиция уже знает об этом?
– Полиция? – Долята явно не ожидал от меня этого вопроса. – Ну… скорее всего нет. Лично я официального заключения в руках не держал. А уж в каких отношениях пан Хыдзик с тружениками морга… Доктора терпеть не могут, когда их торопят. Меня просто жизнь заставила позвонить в прозекторскую: проезд по улице закрыт уже полдня, и, пока нет ясности, открывать его никто не будет… И все шишки на нас, пожарников.
– А что у тебя?
– Ищем. Кое‑какие зацепки есть. Но уже сейчас можно доказать: это не несчастный случай. Я тут все думал про голову, которой нет. Искал фрагменты… Знаешь, если засунуть в рот тротиловую шашку… Только это не тротил.
– А что?
– Я осмотрел место, где должен был лежать труп до того, как газ взорвался. И знаешь, что я нашел? Выгоревший на несколько сантиметров в глубину бетон…
– Термит?!
– Бинго, как говорят наши новые большие братья американцы. Холерно высокая температура горения: даже кости сгорают дотла, как в крематории. Не удивлюсь, если таким образом Газовщик избавился и от запала с замедлителем.
– Газовщик?
– Ну, я так назвал его для себя. Лучшего способа уничтожить улики не придумать. Это свинство сжигает в пепел.
– И его не так трудно достать.
– А если еще знать, как с ним обращаться…
– Газовщик знал, он вообще большой умелец.
Я попрощался и повесил трубку. До парадного я добежал, а когда поднимался по лестнице, с меня текло, как с утопленника. Довольно странно чувствовал я себя, стоя в одних трусах перед шкафом, в котором висели наши тесно прижавшиеся друг к другу рубахи.
Стоявшая у окна Йованка тихо вздохнула:
– Я ведь еще не сказала, что ты должен сделать.
– А я не спросил, сколько ты мне заплатишь.
– Деньги… – Она снова вздохнула, на этот раз довольно тяжело. – Но ты же, насколько мне известно, считаешь, что деньги не главное…
– Это тоже было в статье? – (Она кивнула.) – М‑да, надо прочитать. Любопытнейшее, судя по всему, сочинение…
– И большущее. В «Политике» редко бывают такого рода публикации… Это гвоздь номера.
– Ты говоришь как специалист.
– Я много читаю, – сказала Йованка. – Должна же я совершенствовать свой польский.
Я украдкой запихнул под шкаф журнальчики, с помощью которых тоже вроде как совершенствовался, но совершенно в ином роде.
– Сколько ты сможешь заплатить мне? – Свой вопрос я постарался смягчить улыбкой.
– Я узнавала, какие у вас ставки. – Лицо у Йованки стало серьезным. – Меньше чем за сто злотых в день никто не работает… Ну, короче, я подсчитала: до Боснии восемьсот пятьдесят километров. Сутки езды. Двое суток в обе стороны и там, на месте… честно говоря, не знаю сколько. Ну, допустим, пять дней. В итоге – неделя… Если я заплачу тебе семьсот злотых? Разумеется, плюс непредвиденные расходы, горючее, еда. Семьсот злотых у меня есть.
– Это радует.
– Радует? – Йованка удивленно подняла брови.
– В некотором смысле, – поспешно поправился я.
– А Босния?… Мне почему‑то казалось, что она до сих пор тебе снится.
– Ошибаешься. – Я бодро улыбнулся. – Я сплю как труп. Работа у меня специфическая. – Я снова открыл шкаф и выгреб из‑под лежавшего кучей шмотья свой старый верный армейский рюкзак с компасом на лямке. – Стало быть, диспозиция такая: ты хочешь найти настоящего отца Оли? Отлично. Будем искать. Загранпаспорт и машина у меня имеются… Мы ведь едем на моей тачке, насколько я понимаю? Будем надеяться, что лимузин марки «фиат 126 П» не подведет, то бишь не рассыплется по дороге.
– А что, может… рассыпаться?
Я не ответил на бестактный вопрос.
– На ночевки в гостиницах у тебя хватит? – Ответ я прочел на ее лице. – Ладно, как‑нибудь разберемся. У меня есть палатка. Но давай сразу договоримся: по дороге хочешь – разговаривай со мной, хочешь – молчи, но только лапши мне на уши не вешай… Да, кстати, а откуда он взялся тут, этот твой Ромек?
– Прости, – покраснела Йованка. – Я зачем‑то показала ему статью в «Политике». Ну… ну и сказала, что собираюсь поехать в Боснию. Я думала, он даст мне денег на дорогу…
– А он не дал.
– Еще как дал! – Йованка показала на почти сошедший уже синяк под глазом. – Но мне и в голову не приходило, что он сюда заявится.
– Может, он ревнует?
Щеки моей собеседницы вспыхнули, она замахала руками.
– Кстати, о птичках, – сказал я. – Слава Долята сказал, что Куровского убили вчера утром. Может быть, в пять часов утра. А это значит, что я снова в числе подозреваемых.
– Но ведь в тринадцать часов ты был здесь, дома! – горячо вступилась за меня Йованка. – Не ты взорвал его!
– Зато в четырнадцать часов меня тут не было. Стало быть, алиби ваше, мадам, ничего не стоит. Опять же, кстати: спасибо тебе. Вот только если пан Хыдзик проявит свойственную ему настырность, обязательно найдется кто‑то, видевший меня в четырнадцать часов совсем в другом месте… Разумеется. И у нас есть козыри: соседка Куровского, таинственный некто, навестивший Куровского в тринадцать часов. Но только поди докажи, что именно он и был убийцей. К покойному могла прийти ну, скажем, шлюха. Она увидела труп и дала деру…
– Шлюха? Среди бела дня? – Йованка пожала плечами.
– Родственников у него, кажется, нет, жены тоже…
– А женщины, как известно, делятся на две категории: на жен и шлюх. – Йованка усмехнулась, но, к счастью, не стала дожидаться моего ответа. – Впрочем, ты в чем‑то прав. Родственник вряд ли сбежал бы. Он бы поднял на ноги весь дом, если он действительно родственник, а не…
– Короче, – я с облегчением сменил тему, – короче, будет лучше, если мы с тобой на какое‑то время исчезнем из Кракова. Из двух зол я лично выбираю наименьшее – Боснию. Она все‑таки лучше камеры в заведении пана Хыдзика.
– А вот это ты зря сказал. – Йованка с укоризной глянула на меня. – Босния прекрасна, она самая прекрасная страна на свете…
– Может быть, – согласился я. – На, держи! – Я кинул ей пластиковый пакет. – На углу есть магазин. Купи еды на пару дней. И не задерживайся: Хыдзик – дядька сообразительный.

– Ну вот, теперь можно и дух перевести! – сказал я, когда мы отъехали от пограничного перехода в Хыжно.
Двигатель моего «малюха» бодро тарахтел, из‑за облаков все чаще проглядываю солнце, и на дороге – о чудо! – не было выбоин. Словом, не было никаких препятствий для давно назревшего разговора.
– Итак, Оля – это ваш с Ромеком ребенок. – Я посмотрел на свою спутницу и добавил: – С юридической точки зрения.
– Вроде бы так. – Йованка вздохнула. – Она родилась, когда мы с ним поженились. Только он… Ну, в общем, он не любит ее.
– Не любит?
Вождение автомобиля иногда облегчает разговор. Водитель может смотреть на дорогу, а не на собеседника.
– Он очень хотел сына, – сказала она, подумав. – Наследника. У его родителей тепличное хозяйство под Тарновом. Он ведь крестьянин в душе, они все такие. А тут еще дед: он все свое добро завещан первому внуку. Вся деревня ждала моих родов, ну и Ромек, само собой. А я все никак не могла забеременеть от него. Только ведь и турку понятно, кто из нас бесплодный. У меня ведь есть Оля. Тогда после обследования вся деревня узнала, что она у меня не от него… В деревне ничего не скроешь… – Йованка покосилась на меня: – Ты уж извини за подробности, но, по‑моему, детектив – он как доктор, ему нужно знать все.
– Все, что связано с расследованием, – уточнил я. – Совершенно необязательно вдаваться в излишние подробности. Я же вижу, что тебе неприятно говорить об этом…
– Да ты психолог. – Я увидел ее усмешку в зеркальце над ветровым стеклом. – Только кто же знает, что связано с расследованием, а что нет.
Километров пятнадцать мы проехали не разговаривая. Да и не было в этом нужды. Есть такая степень привыкания к недавно знакомому тебе человеку, когда просто перестаешь поминутно коситься на него. Во всяком случае, лично мне ее молчание ничуть не мешало.
Первой не выдержала Йованка:
– Тут вот еще что. Не знаю, может, мне всего лишь показалось: но когда я сказала Ромеку про тебя и про Боснию, он точно испугался чего‑то. У него даже губы затряслись…
– Да он просто любит тебя. Любят ведь по‑разному…
– Меня он не любит. И ненавидит Боснию, он ведь служил там.
Я чуть руль из рук не выпустил.
– Та‑ак! Вот это уже совсем не лишняя подробность. Когда, где служил?
– В Шестнадцатом батальоне. А в Боснию он попал зимой девяносто шестого. С первым польским контингентом.
Не могу объяснить, почему меня так встревожила эта информация. Через Боснию прошли многие. Вся 6‑я бригада, а это тысячи человек, формировалась в основном из моих земляков, уроженцев Кракова. 16‑й десантный батальон входил в 6‑ю бригаду. Выходит, мы с паном Бигосяком‑младшим служили в Боснии приблизительно в одно время и в одной бригаде…
– Значит, у него был повод бояться за тебя.
– Ничего ты не понимаешь! Испугался Ромек за себя. А меня он ненавидит. Я ведь ему жизнь поломала. Да если я не вернусь, он только перекрестится.
– Знаешь, ненависть иногда – это такая извращенная любовь. Не как у всех, особенная.
Йованка невесело усмехнулась:
– Иди ко мне, свинка моя, я тебя зарежу… Сейчас мы с ним на ножах, а раньше… Я ведь любила его. Он подобрал меня, как бездомную собачонку. Пригрел, выходил, привез к своим родителям. Там, в деревне, родилась Оля. У нас была семья… Знаешь, как плохо, когда никого?
Она еще спрашивала!
– А как вы познакомились?
– Я же тебе сказала: он подобрал меня, как собачонку. Я была ранена, а он меня нашел и отвез в госпиталь. – Йованка часто заморгала. – Я ведь ничего… ничего не помню, Марчин. Это называется амнезией. Знаю, что была ранена в голову, что нашли меня под Печинацем. А вот кто я такая, какое у меня настоящее имя, от кого у меня Оля – этого я не знаю. Вот ты и должен мне помочь. Помочь найти мою прошлую жизнь…

– Йованка!
– Я не сплю, – вздрогнув, пробормотала моя спутница. – Скоро будет мост через Дунай.
Йованка проспала все на свете. Вряд ли до нее дошло, где мы находимся.
А были мы уже в Венгрии.
– Нужно решать, как поедем дальше: прямо, через Хорватию, или сворачиваем на мост, и через Сербию.
Она ненадолго задумалась, потом вдруг зевнула во весь рот.
– Я бы поехала самой короткой дорогой.
– Логично, – признал я. – Только вот я забыл сказать тебе, что не хочу ночевать в Венгрии: у венгров слишком уж дружественные отношения с поляками. Если пан Хыдзик объявит нас в розыск…
– А без ночевки никак?
– Можно и без ночевки, – вздохнул я, – только вот доедем ли? Годы уже не те. Теряю форму, я ведь уже пенсионер, в некотором смысле.
– Слушай, а если поведу я?
– Ты же не умеешь.
– А если вдруг вспомню, как это делается?
– Так ты действительно ничего не помнишь?
– Я же сказала тебе. – Голос ее похолодел. – Все, что до госпиталя, для меня черная дыра. Иногда что‑то вроде как вспомню, как Шварценеггер в фильме… Фильм такой есть «Вспомнить все»… Я ведь была в коме после ранения.
– Ты не говорила мне.
– Боялась: испугаешься. Я и без того чокнутая. Муженьку вот нос сломала…
– Так это ты?!
– А нечего руки распускать.
Я присвистнул:
– Ну ты даешь!.. А в палатке драться не будешь?
– С тобой? С чего бы это. И потом, я ведь уже выздоровела… Ну почти. Да не бойся, Малкош, я в общем‑то смирная. Разве что во сне ногами дрыгаю.
– Слушай. – Я смотрел на дорогу, а не на нее. – Это уже Дунайкоштам. Сейчас мы должны либо свернуть на мост, либо ехать прямо. Уже темнеет. Может, за мостом и заночуем… Там твоя Сербия.
Она как‑то странно замолчала. Не дождавшись ответа, я взглянул на нее и увидел совсем другую Йованку, совершенно мне не знакомую, бледную, поджавшую губы, сузившую глаза. И тут она сказала что‑то. По‑сербски.
– Переведи, – улыбнулся я.
– Я сказала: «Через мост – это на тот свет».
Я ждал от нее объяснений, но их не последовало. Я нажал на педаль газа.
– В таком случае едем через Хорватию.

– И здесь мы будем спать?! – В глазах и в голосе Йованки энтузиазма не было.
Я выключил дальний свет, и нас окружила тьма. Где‑то за леском по автостраде проносились едва слышные здесь машины. Гукала ночная птица.
– Ты только посмотри, какая чудесная полянка!
Наверное, лучше было сказать правду: мне было жаль ее денег. Поэтому и только поэтому населенные пункты с гостиницами я проезжал не останавливаясь.
– Кажется, я не люблю леса, – тихо сказала Йованка.
– Ночью везде не по себе…
– Но меня в лесу и днем трясет. Едем за грибами, все лезут туда, где погуще да погрибнее, а я только и делаю, что оглядываюсь: а вдруг из‑за куста кто‑нибудь выскочит…
– Ограбит и изнасилует. – Господи, зачем я сказал это?
Йованка съежилась:
– Я ведь не шучу, Марчин. Похоже, в лесу что‑то со мной случилось… Что‑то очень нехорошее.
– Извини. Давай поищем другое место. – Я взялся за ключ зажигания.
Йованка остановила меня:
– Нет‑нет, тебе отдохнуть надо.
– А ты?
– Ничего. Я же не одна, я с тобой… А полянка действительно славная.
Слово было сказано. Через пару минут каждый занимался своим: я ставил палатку, она разжигала костер, подвешивала на рогульках чайник.
– Как много звезд, – сказала Йованка, когда мы сели у огня с кружками в руках. – Ночью будет холодно.
– У тебя есть что‑нибудь теплое?
– За кого ты меня принимаешь? Мы же едем в горы.
– Та, наша, не такая уж высокая.
– Правда? А на снимках она большущая!
– Ну, это по сравнению с соседними горами – те еще ниже… А почему она тебя так интересует?
– Я помню ее.
– А говорила, ничего не помнишь.
– Гору помню. Помню, что пришла оттуда, с вершины. А нашли меня в лесу, под большим деревом… Не знаю почему, но мне кажется, что это важно. А еще мне часто снится, что я лезу на эту чертову гору. Знаю, что этого нельзя делать, что это смертельно опасно, и все равно лезу, лезу… А что там, на этой горе, Марчин?
– Мины. Когда я служил в Боснии, мин на горе Печинац было до черта.
– Этого добра у нас везде много. – Йованка вздохнула. – Меня ведь ранило осколком мины. Так Роман мне сказал. Странно – на ногах ни царапинки, а в голове дырка… Разве так бывает?
– На войне всякое бывает, – уклончиво ответил я. – Случайная пуля, шальной осколок…
– Там еще растяжек полно, на той горе. Заденешь проводок – и прощай мама Хагедушич!..
– Кто‑кто? – Да поговорка такая… А может, и не поговорка. Не знаю, не помню… Вырвалось вдруг, и все тут… А про мины‑растяжки я могла и прочитать где‑нибудь. Я ведь много читала там, у Ромека в деревне. Читала по‑польски и телевизор смотрела.
– Ты не работала?
– Немного. У тестя в теплицах. Но у Бигосяков и без меня работяг хватало: там у них безработица. Роман меня учетчицей определил. Ходила с тетрадочкой и с животом, что‑то записывала. А еще я сидела с детьми тамошней учительницы. Она уезжала в город преподавать в гимназии, а я брала Олю и шла к ней учить ее мальчишек говорить по‑английски. Английский я хорошо знаю, лучше, чем та учительница: я ведь и с ней языком занималась. – Йованка усмехнулась чему‑то. – Может, я шпионка натовская? Может, у меня задание было убить Радована Караджича? – Она отхлебнула из кружки. – Ну а потом мы с Ромеком поругались. Я сняла квартиру в Тарнове, устроилась работать ночной дежурной в гостинице… На жизнь нам с Олей хватало. А потом она заболела…
Йованка замолчала, и я понял, что этой темы лучше не касаться.
– А замуж ты как вышла?
– В марте девяносто шестого меня нашел польский миротворческий патруль. Потом была клиника в Добое. Ромек приезжал ко мне. Привозил сладости, лекарства… Он подолгу сидел у моей койки. Это я помню… Да, у меня ведь помимо ранения было воспаление легких. Я была слабая, худая как щепка. За один шоколад можно было полюбить парня…
– И ты полюбила его?
При свете костра, в лесу, ночью, когда тебя окружает кромешная темнота и нет ближе существа на свете, чем человек, сидящий рядом с тобой, такие идиотские вопросы задаются сами, непроизвольно. Должно быть, это касается и ответов на них. Ответила Йованка легко, не задумываясь.
– Не знаю, кажется, полюбила, – вздохнула она. – В любом случае мне было хорошо с Ромеком. Я была больна, очень больна, не знала, как жить дальше и стоит ли вообще жить… А он… он однажды взял и поцеловал меня, страшненькую такую. – Йованка прерывисто вздохнула. – Ну как же тут не полюбишь…
Наверное, хлеб был черствый. Я поперхнулся и закашлялся. Йованка легонько стукнула меня кулаком по спине.
– Я что‑то не то сказала?
Я энергичней замотал головой, утирая слезы.
– Порядок. Мы же не дети.
– Нет, ты, наверное, никак в толк не возьмешь, зачем я тебе все рассказываю. – Она даже не дала мне возразить. – Понимаешь, я ведь забеременела до больнички в Добое. Может, это хоть как‑то поможет нам в поисках. Я ведь все время думаю об этом… о том, что случилось со мной в Боснии. Это же против всяких норм…
– Каких норм?
– Ну, наших, сербских. Он ведь католик, а я православная… Сербы не любят смешанных браков, нас мало, и все ненавидят нас… кроме русских.
– Так уж и все…
– Мусульмане и хорваты – точно!.. Ну вот. А я взяла и полюбила Ромека, да потом еще уехала с ним в Польшу. Настоящие сербки так не поступают, ведь правда же?
– Не мне судить… Слушай, а откуда ты знаешь, что ты сербка?
Йованка вздрогнула. Черные брови ее сошлись на переносице.
– Знаю, – шумно выдохнув, сказала она.
– Ну знаешь так знаешь.
Я пошевелил угли в костре. Пламя осветило ближние кусты, мелкая зверушка испуганно прянула во тьму. Собеседница, покосившаяся на меня, куснула бутерброд с тушенкой и принялась задумчиво жевать.
– С тобой мы тоже интересно познакомились.
– Да уж. – Я заслонился ладонью от огня.
– Ты не думай, я не бесстыжая. Это все из‑за Оли. Все‑все, что я делала после Боснии, – из‑за нее. А уж когда она заболела… Лекарства в Польше такие дорогие. – Она тяжело вздохнула. – Надо было как‑то зарабатывать на лекарства… В общем, я попробовала, как все: вышла на панель. Только путана из меня никакая. А тут еще один хам, я ему в глаз заехала… Такие вот дела… Ну, чего ты замолчал, скажи что‑нибудь!..
Я с трудом проглотил непрожеванное. Сказать что‑нибудь умное оказалось еще труднее.
– Извини, пожалуйста, Марчин.
– Я тебя?! За что?
– Ну, хотя бы за то, что бутерброд плохо намазала. – Она виновато улыбнулась.
– А ты извини за то, что жую. Человек, жующий бутерброд с говяжьей тушенкой, очень похож на идиота. Это я еще в армии заметил. У жующего уши шевелятся… Короче, не надо передо мной извиняться, я все понял. Если б у меня умирал ребенок… Я не знаю, что бы я сделал…
– А что именно?
– Знаешь, если бы понадобились деньги, я бы Национальный банк ограбил. Это ты хотела от меня услышать?
– Спасибо.
– Кушай на здоровье.
Вздохнув, она положила в рот остаток бутерброда.
– Вот такая мыльная опера: сербская девушка пускает в постель спасителя‑поляка.
– Небольшое уточнение: не совсем здоровая сербская девушка.
– Это ты в мое оправдание или как?
И на этот раз я не знал, что ей ответить. Хорошо, этого и не понадобилось: Йованка выплеснула остатки чая в костер, взяла мешочек с туалетными принадлежностями и, шелестя травой, скрылась во тьме.

– Я нашла речку! – Бодрое заявление Йованки сопровождалось кастаньетным стуком зубов. Мокрая Кармен жалась к костру. С шорт капала вода, рубаха лепилась к телу. – Маленький руче‑ечек. А спуск к нему крутой, нужно смотреть под ноги, там всякие корни. Я чуть шею себе не свернула.
Груди у Йованки выпирали до такой степени откровенно… Нет, я не ханжа, не подумайте. Просто у некоторых женщин груди такие… выдающиеся.
Я с трудом отвел глаза.
– Ты что‑то сказала?
– Я сказала, что нашла, где можно умыться. Надеюсь, ты умываешься перед сном? – Таким тоном учительницы говорят с дефективными учениками.
– А ты, я вижу, даже купаешься.
– Я?! С чего ты взял. Я просто выронила полотенце. – Она помахала им, брызгая на меня. – Собственно, никакая это не речка: она вся в траве, в камнях. Так что будь осторожней…
Вот теперь у меня был повод уставиться на нее, да еще вытаращить глаза.
– Ну, с тобой не соскучишься! Ты возвращаешься из ночного леса, которого смертельно боишься, с ног до головы мокрая. Из одежды на тебе, извини, одни носки да кроссовки. И ты предлагаешь мне повторить твой подвиг?… То бишь умыться на ночь. И где? Там, где я запросто могу сломать ногу…
– Или свернуть себе шею, – подхватила Йованка.
– Вот‑вот! Может, ты объяснишь мне, что все значит.
И тут произошло очередное маленькое чудо: вместо строгой учительницы я увидел перед собой нашкодившую девчонку, двоечницу. Засопев, она опустила свои цыганские глазищи и принялась копать землю носком кроссовки. А потом так глянула на меня исподлобья… Господи, да после такого взгляда камень прослезится!
– Прости!
– За что, черт бы тебя побрал?!
Мы начали смеяться. А потом она переодевалась в сухое, а я наливал ей кипяток в кружку.
Небо было звездное; натягивало туман.
– Ну вот и конец твоего первого рабочего дня, Марчин, – сказала вдруг Йованка. – Я должна тебе сто злотых.
– А если я захочу натурой?
– Раньше нужно было думать!
– Между прочим, спальный мешок у меня один.
– Ничего, у меня есть теплый свитер.
– А у меня есть машина.
– Не смеши. В твоей машине спать сможет только карлик.
– Знаешь, что ты сейчас сделала? Ты унизила мое национальное достоинство, ты оскорбила польский автомобиль, гордость отечественного машиностроения. За это ты будешь ночевать в спальном мешке.
– Но почему? Это ведь твой спальный мешок…
– Да потому что я поляк, холера ясна! Кстати, мой спальный мешок – двухместный.
– Что же ты сразу не сказал? Значит, поместимся вдвоем. Только имей в виду: я по несколько раз встаю ночью. Когда меня ранили, я долго лежала на земле. Это последствия…
– Ах вот как! В таком случае слушай мою команду: спать мы будем в одной палатке, ты – в мешке, я – на матрасе. В конце концов, это моя палатка, а значит, и спать мы будем по моим правилам.
Той ночью я лег спать, не умываясь. Причем в палатку я залез первым. Знаете, лучше уж разок не умыться, чем ползти на карачках из лесу с чистой физиономией и грязными мыслишками в голове. Я представил себе, как буду в темноте перелезать через нее, и раздумал идти на речку.
Ночь была холодная, одеяла, которыми я укрылся, совершенно не грели. В довершение всего Йованка сказала правду: четырежды за ночь она вылезала из спального мешка, топчась по мне, а потом треща ближним кустарником, чертыхаясь и вскрикивая. Короче, была еще та ночь!..
Утром я встал затемно, нашел чертов ручеек, вымылся и чуть даже не побрился, когда с трудом отыскал обратную дорогу. Воды в чайнике не оказалось. Пришлось идти за ней туда, откуда я только что пришел. Деревья в лесу были мокрые от росы, спуск к воде оказался действительно холерно скользким. Я разжег костер, обсушился, приготовил завтрак и только после этого скомандовал «подъем».
Нельзя смотреть по утрам на только что проснувшихся женщин, в особенности на тех, которые тебе нравятся. Вылезшая из спального мешка нечесаная ведьма в шерстяной кофте и джинсах зевнула во весь рот, взяла у меня из рук кружку с кофе и принялась пить его, задумчиво почесываясь. Потом Йованка осторожно промыла глаза росой, снятой с лопуха. Совершив омовение, она некоторым образом проснулась и заявила мне, что до отъезда должна привести себя в порядок.
Не было ее целую вечность. Солнце поднялось уже довольно высоко, когда моя спутница вышла наконец из лесной чащобы.
– В армии ты бы и дня не выдержала, – недовольно заметил я. – Солдат одевается за сорок пять секунд…
– Я же не солдат, – нежно улыбнулась Йованка.
Только в этот момент я заметил: губы у нее накрашены.
Больше мы с ней не разговаривали до самой боснийской границы.

Сразу же за мостом запахло войной. Колонна грузовиков миротворческих сил тащилась по дороге со скоростью цыганского табора. Обогнать ее не было никакой возможности. Только и оставалось глядеть по сторонам на руины сожженных домов, поля, поросшие диким бурьяном, на стоявших у обочины детей с протянутыми руками. Было прохладно. Временами шоссе, повторявшее извивы реки, пропадало в тумане, становилось сыро, неуютно. Но когда серая муть рассеивалась и сквозь облака проглядывало солнце, по‑летнему еще яркое, горные пейзажи по обе стороны дороги могли посоперничать со швейцарскими.
– Красиво тут.
Черт меня дернул сказать это. Настоящий детектив никогда не позволил бы себе подобные восторги в рабочее время и уж тем более в присутствии своего работодателя.
Моя заказчица недовольно поморщилась.
– Бог дал Боснии слишком много красоты, – глядя в окно, вздохнула она. – И слишком много боснийцев, которым наплевать на нее.
Метрах в трехстах от дороги пожилая боснийка махала тяпкой на каменистом клочке земли под горой. Вот уж ей точно было не до красот. И была она во всем черном, вдовьем. Как дерево за кюветом – корявое, обугленное огнем межнационального конфликта.
А в очаровательную березовую рощицу на холме я бы и врагу заходить не посоветовал. «Внимание! Мины» – предупреждали жестяные таблички, понатыканные вокруг. «У войны в Боснии все‑таки были победители, – подумал я. – Не мусульмане, не сербы, а кто‑то третий, совершенно незаинтресованный в том, чтобы Боснию разминировали».
– Когда‑то этот край был богатым и счастливым, – тихо сказала Йованка. – А теперь тут бабы пашут на худых коровах.
Корова, о которой шла речь, была все же бычком. Кажется, это был молодой вол, но баба точно была бабой, только непонятно какого возраста. С одинаковым успехом ей можно была дать и тридцать, и шестьдесят пять. Лицо боснийки было изборождено морщинами. Они были глубокие, как траншеи, которых тут, в сербском анклаве Боснии и Герцеговины, было не счесть.
– Есть просто несчастные народы. – Лицо у Йованки было бледное. – Пращур‑кочевник выкопал землянку не там, где ему Господь посоветовал. А дальше само пошло: век за веком, беда за бедой, за войной война с редкими перерывами на застолья и песни…
– Сама придумала?
– Не знаю. Может быть, вычитала у кого‑то. Не верю я в бредни о богоизбранном народе и Великой Сербии… – Помолчав, она добавила: – Впрочем, Бога лучше уж не касаться. Последняя война была войной религий. Одни богоизбранные мочили других…
В этот момент мы проезжали над речной излукой. Одинокий рыбак, скорее любитель, чем кормилец семьи, стоял на поросшем папоротником берегу с удочкой в руках. В трехлитровой стеклянной банке плавала его добыча с мизинец величиной. Он поднял голову и посмотрел на шоссе. Я помахал ему рукой, и он ответил. И знаете, отлегло от души: нормальная жизнь продолжалась и здесь. Человек ловил рыбку для своего кота (или для кошки, я не настаиваю), и это не могло не радовать частного детектива Малкоша, в последний раз державшего в руках удочку еще до службы в армии.
– Бога действительно лучше не трогать, – благодушно заметил я. – Но религия – совсем другая пара тапочек… Кстати, ты верующая?
– Я?! Спроси что‑нибудь полегче. Имя вроде бы православное, только ведь оно не мое.
– Так ты не Йованка?
– Может, и Йованка. А тебе не нравится имя?
– Почему? Хорошее имя, югославское… Наши польские чиновники тебя так бы окрестили…
– А мне имя дали не чиновники, а солдаты. Ваши польские солдаты. – Она невесело улыбнулась. – А чтобы не ломать голову над фамилией, быстренько выдали замуж за Ромека.
Мы проехали информационный щит, на котором было написано, что до Добое оставалось сколько‑то километров. Сколько точно, осталось загадкой: как раз там, где должны были быть цифры, на жестянке зияли пулевые пробоины.
– Итак, подбиваем бабки, – сказал я. – Нашли тебя поляки. Ты была без сознания. Тебя отвезли в госпиталь, который находится в городе Добое…
– Не в госпиталь, а в клинику, в гинекологическую клинику.
– Вот тебе и раз! А это еще зачем?… Ладно, разберемся. В клинике ты познакомилась с будущим мужем. Как тебя зовут, ты не помнишь… А молитвы? Ты помнишь какие‑нибудь молитвы?
– Молитвы? – Йованка растерянно взглянула на меня.
– Странная у тебя амнезия: английский язык ты помнишь, а все остальное… Молиться – это как плавать, если уж умеешь, не разучишься.
– Ты думаешь? – Больше ей сказать было нечего. – А это важно?
– Тут три анклава: хорватский, сербский и мусульманский. В каждом своя вера: у хорватов – католическая, у сербов – православная, у мусульман – ислам. Нужно знать, где оно – твое прошлое, по какую сторону границы.
– А ты? Ты верующий?… Извини за дурацкий вопрос, но в той статье было написано, что у тебя был конфликт с гарнизонным капелланом.
– Был, – холодно отрезал я. – Но из этого вовсе не следует, что я атеист. А почему ты спросила об этом?
– Ромек жутко набожный. Первый раз он ударил меня за то, что я не хожу с ним с деревенский костел: ему было стыдно за меня перед ксендзом. – Она потерла лоб. – А я не могла… не могла ходить туда. Ты знаешь, я даже обрадовалась, когда прочитала про то, как капеллан написал донос на тебя… Глупо, конечно, но почему‑то обрадовалась. Я ведь и подумать не могла, что ты давал интервью в пьяном виде…
– Думать никогда не вредно, – хмуро заметил я. – Если уж поляк публично несет чушь на темы веры, он либо совсем дурак, либо в хлам пьяный.
– Или он Ежи Урбан.
Я украдкой покосился на Йованку:
– Тебе нравится Ежи Урбан?
– Нравится, – неожиданно легко согласилась моя странная спутница. – По‑моему, он единственный в Польше человек, который защищает сербов… Слушай, наверное, я все‑таки сербка, только некрещеная, так ведь тоже бывает.
– Господи, и как же ты уживалась с Бигосяком?
– Как собака с кошкой. Ему, бедному, не повезло со мной.
– Ну ладно, продолжаем подводить итоги: православных молитв ты не знаешь, в костел тебя силком не затащишь… А коврик тебе никогда расстелить не хотелось?
– Зачем?
– Чтобы поклониться в сторону Мекки. Ничего такого не замечала за собой?
– Скажешь тоже! – Наши глаза встретились, и она тут же отвела свои. – Знаешь, мусульманки мужей по носу не бьют. – Она тяжело вздохнула. – Не знаю, чем и помочь тебе. Одну эту проклятую гору и помню, да и то смутно… Ты уж извини.
Я ударил по педали, чтобы не наехать на перебегавшего дорогу кота.
– Сколько раз тебе можно повторять: не за что тебе извиняться передо мной… А что касается горы, то ее нам никак не миновать.

За деревенькой, а точнее сказать, за пепелищами, которые от нее остались, местность круто полезла вверх, к перевалу. Узкая грунтовка поднималась к нему серпантинами. Мой «малюх» держался молодцом. Усердно тарахтя, он взбирался под облака. Воронки от снарядов и бомб, которыми были изрыты подступы к перевалу, уже успели порасти кустарником. Милосердная природа накрыла гору веселеньким ковром из цветов и трав, просто не верилось в то, что совсем еще недавно здесь шли бои. Кое‑где за деревьями просматривались развалины одиноких кирпичных домов. Открылся вдруг вид на совершенно не тронутое войной деревенское кладбище. Каменные плиты и кресты, сваренные из железных прутьев, выглядели вполне ухоженными, некоторые оградки были даже свежепокрашенными, и это рядом с мертвой уже деревушкой! Словно смерть здесь была живее жизни…
За поворотом кресты встали по обе стороны дороги, которая стала походить на аллейку кладбища. И совершенно уместным показался мне погнутый дорожный знак, требовавший сбросить скорость. Там, где царила вечность, торопиться не имело смысла. И тут выстроились в ряд кресты, на которых не было имен похороненных.
– Шестнадцать, – горько вздохнула Йованка, когда мы проехали их.
– Мины?
– Их расстреляли.
Я покачал головой:
– Нет, не похоже. Не совсем подходящее место для этого.
– А ты откуда знаешь? Что, есть опыт по части расстрела женщин и детей?
Я недоуменно покосился на нее:
– Но я ведь поляк. У нас была оккупация, варшавское восстание…
– А я местная. А если это мой отец или брат… если кто‑то из моих близких расстрелял здесь заложников? Или других в другом месте?… Или просто видел, как расстреливали, видел и не протестовал?
– Или протестовал и лег рядом с дыркой в голове… Не говори глупостей. Это не мы с тобой начинаем войны.
– Ты скажи еще, что виновны в этом циничные политики, что народы тут совершенно ни при чем…
– А я так и скажу: война – это политика. А про народы – уже демагогия…
И снова на обочине встали безымянные кресты. На одном из них, сколоченном из досок, висел полуосыпавшийся еловый венок.
– Еще двадцать три. – От Йованки повеяло холодом.
За кладбищем дорога резко свернула. Показалась седловина недалекого уже перевала. Меня так и подмывало прибавить скорость. Не нравилось мне место, обступившие дорогу кресты.
– Не насилуй движок, – хмуро посоветовала Йованка, в очередной раз озадачив меня.
Стрелка спидометра послушно опустилась к тридцатке. Да и нельзя было ехать быстрее из‑за бесчисленных ухабов. Началось мелколесье, покрывавшее склон высившейся справа горы. За ней проступил из тумана смутный Печинац. Я засмотрелся на чертову гору, не заметил стоявшей в стороне от дороги машины с мигалкой. Старенький «фольксваген» скрывали кусты. А потом я увидел и полицейского с жезлом в левой руке. Здоровенный мужик в кожаной куртке и форменной фуражке стоял посреди дороги. Рядом с ним сидел рыжий кудлатый пес устрашающих размеров. Я притормозил на всякий случай.
– Ну вот и началось, – задумчиво заметила Йованка.
Полицейский был левшой. Кобура пистолета, которую он расстегнул, висела у него на правом боку. Большая кобура. И рукоять пушки, торчавшей из нее, производила впечатление. Кажется, это был русский «стечкин».
– Будешь переводить? – Я постарался задать риторический, в сущности, вопрос как можно спокойней, слишком уж резко нажал я на педаль тормоза. Нужно было хоть как‑то реабилитировать себя.
Йованка не ответила мне. Больше того, она не последовала моему примеру и не улыбнулась приближающемуся полицейскому. Боснийскому менту было около сорока. У него было смуглое лицо, усы с проседью и что‑то хищное во взоре холодных серых глаз. Реакция моей спутницы, честно говоря, меня удивила. Мужчины такого типа, как правило, нравятся женщинам, уж во всяком случае не остаются незамеченными. Похоже, Йованке больше понравился пес полицейского. Нежными глазами она неотрывно смотрела на него.
То, что сказал мне мужик в кожанке, я понял и без перевода.
– Дэн добры, – сказал он мне по‑сербохорватски.
– Дзень добры, – по‑польски ответил я, опуская дверное стекло. Руку с руля я не снял. Что касается моей улыбки, то она стала еще шире.
Полицейский подождал, когда я опущу стекло до конца и спросил что‑то о скорости. Во всяком случае мне так показалось.
– Он говорит, что ты ехал слишком быстро, – перевела разом помрачневшая Йованка. – Он хочет посмотреть твои права.
– Они там, в «бардачке», – сквозь зубы сказал я, положив на руль вторую руку. Это был не Краков, это была Босния. Тут стреляли не задумываясь. Увеличивать количество могил на местном кладбище не входило в мои планы.
Нагнувшись над моими коленями, Йованка протянула полицейскому документы. Грудь ее легла на мое бедро.
Полицейский изучал мои права долго, и чем дольше он смотрел на кусочек пластика с моей цветной фотографией, тем круглее становились его глаза.
– Благодарю вас, – сказал наконец боснийский мент, возвращая мне документы. – А что вы тут делаете?
– Мы туристы. – Ничего умнее придумать мне не удалось. – Слушай, а он не шутит насчет скорости? – тихо спросил я Йованку. – Узнай у него.
– И не подумаю, – шепотом ответила моя переводчица. – Полицейские тут не шутят.
Она что‑то спросила у этого красавчика, усы которого не шли ни в какое сравнение с усами пана Хыдзика. Выслушав вопрос, боснийский легавый ухмыльнулся.
– Он говорит, что метрах в ста отсюда висит знак.
– Метрах в ста отсюда кладбище, – нетерпеливо заерзал я. – Скажи ему, что я засмотрелся на могилы.
Полицейский оскалился.
– Он говорит, что могилы тут везде. Из этого не следует, говорит он, что везде нужно поснимать дорожные знаки. А еще он хочет, чтобы мы с тобой вышли из машины. Он что‑то покажет нам.
За полицейским мы шли медленно. Такой уж он задал темп – совершенно похоронный. Кудлатая зверюга, дружелюбно виляя хвостом, терлась башкой о ногу Йованки.
– Можешь на меня рассчитывать, – улучив момент, шепнула мне на ухо Йованка.
Я даже споткнулся от неожиданности.
– Х‑холера! Ты что, спятила?
Я поймал Йованку за руку. Она вдруг вцепилась в нее, как маленькая девочка в зоопарке в руку родителя. И приотстала, точно пытаясь спрятаться за мою широкую спину. Мы прошли еще метров сто, и громила в форменной фуражке остановился на ничем не примечательном повороте, с лужей в колдобине.
– Несознательные водители пытаются проскочить перевал на скорости в сотню километров, – повторила за полицейским Йованка. Я с удовлетворением отметил, что она взяла себя в руки. – Это очень опасное место, с виду обыкновенное, но очень опасное. Вот почему я повесил знак на выезде с кладбища.
– Мы ехали со скоростью тридцать километров в час.
– А там написано двадцать! – Лицо мента озарилось нескрываемым торжеством.
– Может, это в милях? – Я еще не терял надежды выпутаться. – Тут полно американцев, они привыкли измерять скорость в милях.
– Вам нравятся американцы? Если б я любил их так же, как вы, поляки, у меня спереди была бы единичка.
– Перед двойкой или вместо нее?
– Они приехали сюда на танках. – Йованка была классной переводчицей: ее как бы не было между нами.
– Догадываюсь, – невесело кивнул я.
– В общем‑то вы ехали не слишком быстро. У большинства нарушителей на спидометре – шестьдесят.
– Ну вот видите…
– А почему вы ехали так медленно? Вы искали место для остановки?
Этими вопросами полицейский так озадачил меня, что я попросил Йованку повторить его последнюю фразу. А еще я обратил внимание на то, как он смотрел на Йованку. Нет, он даже не смотрел, он буквально поедал ее глазами.
– Мои знакомые погибли на Печинаце.
Возможно, я сделал ошибку, так быстро отказавшись от роли туриста, случайно заехавшего не туда, куда надо. Но мне ведь предстояло работать здесь, ездить, задавать вопросы местным жителям. И этот тип с глазами стального цвета – они стали такими, когда я сказал про Печинац, – уж точно путался бы у меня под ногами… Короче говоря, слово было сказано, и уже через мгновение я понял, что лучше уж мне было соврать.
Где‑то позади, за кустами, надсадно рыкнул сильный мотор. Из‑за поворота показался светло‑зеленый внедорожник с брезентовым верхом. Увидев нас, водитель, должно быть с перепугу, нажал не на ту педаль, и мощная машина, взревев, прибавила скорость.
И тут боснийский блюститель порядка показал, на что он способен. Одним прыжком стокилограммовый шкаф перемахнул заросший крапивой кювет. Его примеру последовал пес, а затем и Йованка. Я едва успел отпрянуть. Тяжелый джип, чуть не сбив меня, пронесся мимо. Грязь из лужи окатила мои ноги, меня обдало горячими выхлопными газами. И лишь когда дорожный хулиган отдалился, а еще через несколько секунд пропал за седловиной перевала, знающий свое дело кудлан перепрыгнул канаву и пару раз гавкнул вслед нарушителю.
– Тихо, Усташ! – приказал ему хозяин, неторопливо перелезавший через крапиву. Эти слова Йованка переводить не стала. Готовясь к прыжку через кювет, она отступила и, примерившись, прыгнула. Увы, то место, куда Йованка намеривалась приземлиться, было чуть повыше того места, откуда она отталкивалась. Не удержавшись на скосе, Йованка завалилась в крапиву.
– Я же говорил, место очень опасное, – с удовлетворением отметил повеселевший мент.
Я кинулся было помогать Йованке, но она так глянула на меня, что я предпочел поступиться принципами.
– Кем были эти ваши погибшие знакомые? – вопросил полицейский на довольно корявом английском языке. Он показал пальцем на Печинац. – Наемниками?
– Они были солдатами, – по‑английски ответил я.
Дальнейший наш диалог происходил уже без переводчика.
– Они погибли, воюя за мусульман?
– Почему за мусульман?
– Если б они воевали за сербов, я бы знал об этом случае. Я воевал на Печинаце.
И опять она возникла на горизонте моей жизни – поросшая лесом гора. Гора‑ведьма, гора – чирей на заднице командующего польским батальоном, гора, на которой бесславно кончилась моя воинская карьера. Печинац. Высота 966 на командирских картах.
Красная и злая выбралась наконец из канавы Йованка.
– Переведи, что я ему сочувствую, – сказал я ей. – Скажи, что те трое были польскими солдатами. Скажи, что они погибли два года тому назад, весной.
Когда Йованка перевела, глаза мента несколько подобрели. Теперь он не был похож на стального шерифа из книг о Диком Западе. Он выглядел скорее как мексиканский пастух, думавший о том, стоит ли натравить пса на непрошеных гринго. Да и кобуру свою господин полицейский застегивать, похоже, не собирался.
– Помню, – благосклонно кивнул он. – Помню тех трех дураков, залезших на мины. А вы откуда их знаете?
– Это были мои солдаты, – сухо сообщил я. – В тот день мы разминировали гору…
Серб молчал, непонятно чем любуясь, то ли видом на перевал, то ли Йованкой, ласкающей пса. Потом он что‑то спросил ее, быстро и не глядя на меня. Йованка спокойно ответила. Полицейский снова спросил. Грешным делом, я даже облегченно перевел дух. Они говорили вполне дружелюбно, как мне показалось. Они говорили, а я терпеливо ждал. Ну и дождался наконец!
– Мы арестованы! – проинформировала меня мрачная, как ночь в лесу, Йованка.
– То есть как?… За что?
– За превышение скорости и попытку проникновения на территорию запретной зоны.
Какое‑то время я ошарашенно моргал глазами.
– Он… он что, шутит?
– Я же тебе сказала: боснийские полицейские такими глупостями не занимаются.
Облом в кожаной куртке поправил форменную фуражку.
– Попрошу съехать на обочину и закрыть автомобиль на ключ, – улыбаясь, поведал он по‑английски. – Вы поедете со мной. Потом я пошлю кого‑нибудь из подчиненных за вашей машиной.
– Это у вас такой черный юмор?
– Нет, – сказал он. – Я обязательно пошлю кого‑нибудь.
– Ты что ему наговорила? – горько вопросил я Йованку.
Она пожала плечами:
– Да ничего.
Владелец безотказного «стечкина» с двадцатью патронами в обойме коротко скомандован, и псина, весело гавкнув, понеслась по дороге назад, в сторону кладбища.
– За преступниками он бегает еще быстрее, – с гордостью глядя вослед животному, сказал полицейский.
Я запер машину, и мы пошли. До протеста я дозрел где‑то на полпути к «фольксвагену» с мигалкой. Протестовать я решил по‑польски, то есть с помощью Йованки. Моего английского для такого деликатного дела было бы недостаточно.
– Вы не имеете права, – заявил я. – Мы не сделали ничего плохого.
– Вы не заплатили мне штрафа.
– А должны были заплатить? Сколько?
– Триста динаров.
– А сколько это в дойчмарках? – Я полез в карман.
– Каждый десятый гражданин Югославии погиб за то, чтобы эти ваши марки не имели тут хождения. – Глаза мента снова похолодели. – Тут стоят ваши войска, но эта земля еще не ваша.
– Но я же не немец.
– Знаю. Немца я оштрафовал бы на пятьсот. – Он покосился на меня и уточнил: – На пятьсот динаров, разумеется.
– Я знаю, какие тут цены. За пятьсот динаров в Боснии корову можно купить.
– И даже слона, – согласился патриот несуществующей уже страны.
– И вы скажете мне, что марки у вас тут не ценятся, пан…
– Сержант, – любезно подсказал полицейский. – Сержант Недич. Мило Недич, с вашего разрешения. – Он шутовски козырнул.
– И что вам нужно, сержант? Взяток вы, конечно же, не берете…
Поколебавшись, Йованка все же перевела мою последнюю фразу.
– С туристов не берем. – Сержант Недич загадочно усмехнулся. – А нужно мне, чтобы здесь, на территории, за которую я отвечаю, был порядок.
– То есть на перевале?
– Не только. Кстати, вы так и не сказали мне, зачем приехали сюда.
– Господи, зачем люди ездят по свету? Тут красиво, сержант.
– Это не ответ. В моем кабинете тоже красиво: у меня там ковер на стене, электричество, вода в графине…
Нет, Йованка была не права: среди боснийских полицейских имелись и шутники. Сержант Мило Недич пошутил так, что переводившая его слова Йованка побледнела. Больше того, она, снова, как ребенок, ухватилась за мою руку. Она стиснула мою ладонь своими сильными сухими пальцами. Пожатие не осталось незамеченным шедшим позади нас сержантом.
– Вы муж и жена? – спросил он по‑английски.
– Нет, – ответил я.
– Это девушка пана?
– Она мой клиент.
– Клиент?! – Увы, мой английский действительно оставлял желать лучшего. Сержант понял меня совершенно превратно. – Вы ее обслуживаете? Как в заведении Мамы Хагедушич?
– Какой еще Мамы Хагедушич?
– Ну, вы же сами сказали, что она ваш клиент.
– Она мне платит, – попытался втолковать я. – Понимаете, платит за работу…
– Понимаю, за работу надо платить. Девочки у Мамы тоже получают за обслуживание своих клиентов.
– Какого черта! – вскипел я. – Она платит мне совсем не за то…
– А за что?
– А это уже наше личное дело. – Йованка, на которой лица не было, стиснула мне ладонь, я чуть не присел от боли. – Послушайте, сержант, если вам нужно получить с нас штраф, выписывайте его. Давайте, я запишу адрес вашего участка…
И тут издевательская ухмылка исчезла с лица сержанта. Он оглянулся назад, на перевал, и, чертыхнувшись, сплюнул. С седловины спускался бронетранспортер.
– А вот и ваши соотечественники, – процедил сквозь зубы полицейский с душевным именем Мило. – Вот моя визитка. Когда поменяете марки на динары, милости прошу ко мне в Црвену Драгу. Меня можно застать с утра.
Он козырнул и пошел к своему «фольксвагену». В полной растерянности мы смотрели ему вслед, держась за руки, как малые дети. В полном соответствии с правилами дорожного движения сержант шел по левой стороне дороги. Для того чтобы наехать на него, водителю бронемашины пришлось бы для начала задавить нас с Йованкой, но с чего бы это стал делать мой земляк? На башне БРДМ красовался польский бяло‑червоный флажок. Похоже, и водитель издали разглядел, с кем имеет дело: польский «малюх» с буквами «PL» на багажнике просто невозможно было перепутать с немецким «мерседесом».
– Поляки? – обрадовался он, пытаясь перекричать дизель своего динозавра. – Вы что, заблудились?
– А вы не в расположение?
– Если пану подходит, почему бы и нет? Я могу показать дорогу.
– Будем признательны.
– И пусть пан спросит жену, не хочет ли она прокатиться на боевой броне? – Смеясь, парень в танковом шлеме похлопал по стволу крупнокалиберного пулемета. – Давно не говорил по‑польски с красивой женщиной.

– И как это понимать? – Я выждал пару минут, прежде чем задать этот вопрос. Нещадно чадивший перед нами БРДМ миновал уже кладбище, а Йованка – как мне показалась – пришла в себя.
– Что именно?
– Те твои слова, что я могу на тебя рассчитывать.
– А ты не знаешь, что такое – рассчитывать на кого‑то?
Вдаваться в дискуссию на гуманитарные темы у меня не было ни малейшего желания.
– Ты хотела сказать, что я могу рассчитывать на тебя, если этот мордоворот вытащит из кобуры «стечкина».
Йованка не удостоила меня ответом, сделав вид, что любуется надгробиями за окном. Мы уже выехали с кладбища и проехали сожженную деревню, когда она вдруг сказала мне:
– А что, не было причин для беспокойства?
– Ты думала, Недич заведет нас в лес и пристрелит?
– Я не говорила этого.
– Но так подумала?
– А ты подумал, что это бабская истерика? – Голос ее опасно зазвенел. – Может, у меня и есть проблемы с психикой, но я умею держать себя в руках. И ты действительно можешь рассчитывать на меня в определенных ситуациях!
– Это радует! – сказал я. – Только мы ведь не лезем на Эверест, связанные одной веревкой. Героизм в нашей ситуации совершенно ни при чем. Психуй себе на здоровье, только, пожалуйста, не при мне. И не думай, что я расспрашиваю тебя из любопытства. Чем больше я знаю о тебе, тем лучше для дела, клиент ты мой бесценный.
Она глянула на меня с откровенной неприязнью:
– Сам ты… клиент. А насчет этого Недича… ты ведь не знаешь, о чем мы с ним говорили.
– Ну и о чем же?
Йованка замялась:
– Ну, обо всем… Что мы тут делаем, кто мы… про его собаку, Усташа, говорили. Знаешь, кто такие усташи? Югославские фашисты. – Она вдруг улыбнулась, но как‑то очень уж грустно. – Нет, во мне все‑таки есть гены уличной курвы. Сержант это сразу понял. Он ведь и вправду думает, что у нас с тобой за деньги…
– Что за деньги?
– Ну, все.
– Вот кретин!
– Но насчет меня он, кажется, не ошибся. Я ведь действительно…
Я дал ей шанс договорить, но она им не воспользовалась.
– Да он попросту бабник, – хмуро заметил я. – Унюхал женщину и сделал стойку…
– Усташ?
– Хмырь в фуражке!.. Он тебе никого не напоминает? Если нет, значит, просто запал на тебя.
– Как это – запал?
– Ну, увидел тебя и заторчал. Понравилась ты ему.
– Ты что, смеешься?
– Честные детективы и боснийские полицейские не шутят.
– Ну ты же не слепой, ты же видишь, как я выгляжу: форменная лахудра, даже не причесалась как следует.
Слепым я не был. Выглядела Йованка на все сто, во всяком случае с моей, дилетантской, точки зрения.
– Ладно, – переключая скорость, подытожил я. – Хорошо поговорили. Слушай, сейчас будет лагерь полбата…
– Полбата?
– Польского батальона, – пояснил я. – Ты помнишь? Была там когда‑нибудь?
Йованка растерянно покачала головой:
– Н‑не знаю… То есть не помню. Нас туда привезли, когда нашли…
– Нас?! – Я так резко повернулся к ней, что «малюх» едва не опрокинулся. – Кого это «нас»? Ты мне не говорила.
– Ну… ну, извини. Так получилось… И потом, мы ведь так и не поговорили с тобой перед отъездом. – Она заморгала своими черными глазищами. – А я тоже хороша! Плету черт знает что, а про ту девушку и не сказала тебе. Наверное, потому, что ее нет в живых.
Я с шумом выпустил из себя воздух.
– Та‑ак! Подбиваем бабки: была еще одна девушка. Вы вместе с ней нарвались на мину, поэтому ее нет в живых…
Йованка энергично замотала головой:
– Не так!.. То есть так, но не совсем… Нас нашли в лесу на горе. Но у нее было легкое ранение, не такое, как у меня. А потом нас привезли в Добой, в клинику, ее сразу же отпустили, и она в тот же день погибла…
За поворотом показался КПП польского гарнизона. Мешки с песком, амбразуры между ними, вяло свисавший с флагштока голубой флаг миротворческих сил. Два часовых в голубых беретах у въезда. Каски, бронежилеты, автоматы «узи»…
– Когда она погибла?
Йованка задумалась.
– Не знаю… Я как‑то не задавалась этим вопросом. Нехорошо, конечно… Роман мне говорил, что она не была моей родственницей и что она подорвалась на мине в тот же день. Я и не стала искать свидетелей. Знаешь, я вообще не люблю вспоминать эту историю, нужно было ездить, расспрашивать…
– Не любишь и правильно делаешь, – пробормотал я. – Только теперь хорошо бы нам что‑то узнать о ней. Ты сказала: «ездить и расспрашивать». Значит, кто‑то в Польше мог рассказать о ней?
Йованка показала рукой на лагерь за колючкой.
– Отсюда нас увезли в Добой. Только не сразу, а когда стемнело. А нашли нас утром… Кто‑то из поляков мог разговаривать с ней, она же была здоровая…
– Ясно.
Я остановился за стоявшим перед воротами бронетранспортером.
– Думаешь, твой Ромек сказал тебе правду? Тогда вы еще не были в ссоре. – (Йованка кивнула.) – И он рассказывал, как все было?… А если он тебе не все рассказал?
– А зачем ему врать? – удивилась Йованка. Мой вопрос, похоже, не задел ее за живое. Ну ссорились, ну поколачивал, но чтобы обманывал?! Нет, такого за ним не замечалось.
– Спрашиваешь, зачем? Не знаю. – Я опустил стекло. – Может, твой Ромек и не такой, но посуди сама: девушка, которая была с тобой, чудом остается в живых, ее выпускают из госпиталя и она опять лезет на минное поле?
– Я думала об этом. – Кожа на лбу Йованки собралась в гармошку. – Слушай, а что еще могло случиться с девушкой в тогдашней Боснии? За год на минах подрывалось столько людей…
– Но подорваться в тот же день… Снаряд не попадает дважды в одну и ту же воронку. Короче, не верю я, что твоя подруга, выйдя из клиники, полезла на мины.
– А если она была в шоке? – Лицо у Йованки было растерянное. – А если нас было не двое, если на мине подорвалась я… и еще кто‑то? Ну, скажем, ее любимый?… Может, она попросту не хотела жить.
– Может быть, – согласился я. – Только это уже какая‑то мыльная опера. Люди редко кончают жизнь самоубийством даже после потери самого близкого человека. Не знаю, хорошо или плохо, но это факт…
Стоявший перед нами БРДМ тронулся.
– ^Кажется, наша очередь, – с облегчением вздохнула Йованка. Наш разговор ей явно не нравился.
Я подъехал к шлагбауму, рядом с которым стоял невысокий блондин с майорскими погонами на рубахе.
– Вот это сюрприз! – воскликнул майор Ольшевский. – Капитан Малкош! Кто бы мог подумать. Как в плохом детективе: преступник возвращается на место преступления.
Улыбался майор вполне приветливо, но говорил так громко, что слышно было на самом дальнем посту лагеря. Часовым не нужно было напрягать слух.
– Капитан запаса, – поправил я, ответно улыбнувшись.
– Как же, слышал! – радостно просиял Ольшевский и первым протянул мне руку.
– Мы можем въехать?
Майор Ольшевский расплылся в улыбке:
– А у пана красивая жена. Не страшно ей в Боснии?
Я невольно оглянулся на свою малолитражку. Странное дело, Йованки не было видно за ветровым стеклом: солнце, отражавшееся от него, слепило глаза. Я улыбнулся еще шире.
– Вот по этой причине мы и хотели бы остановиться у вас.
Лицо майора потускнело.
– Увы, – развел он руки. – Ничем не могу помочь. Это воинское подразделение, а не мотель. Могу подсказать пану адрес недорогой гостиницы.
– А почему недорогой?
Майор Ольшевский несколько смешался:
– Ну, у людей вашей профессии заработки… – Он понял, что сказал лишнее, и кашлянул в кулак. – Судя по вашей машине, в шампанском вы не купаетесь. На такой развалине нельзя ездить даже за город. Вот уж не думал, что вы доедете… – Тут он снова прикусил язык. – Я в том смысле, что вам повезло. Ваша тачка должна была рассыпаться по дороге. Какого она года?
– Самого оптимистического. Незабвенный восемьдесят девятый. Посмертное дитя коммуны.
– То есть антиквариат, – уточнил майор. – На месте пана я бы поехал куда‑нибудь подальше отсюда. Боснийские дороги не для вашего раритета.
– Ну почему же? Немножко романтики и приключений, стресс в разумных размерах… Женщины это любят. Случай для нас, мужчин, показать себя с выгодной стороны. Представляю, как моя дорогая будет рассказывать подруге: «Передо мной лежала мина величиной с колесо нашего «малюха». Мужики, все как один, попадали в обморок, и мне пришлось…»
– Такие сказочки любят соплюхи, – кисло скривился майор. – Ваша спутница уже вышла из этого возраста.
– Попытка не пытка, майор. Так что с нашим ночлегом? – (Ольшевский сделал вид, что опечалился.) – Ну, что ж, очень жаль… Но войти на минуточку можно? Поздороваться со знакомыми, поговорить…
– Поговорить? – встрепенулся майор. – Не думаю, что у нас остался кто‑то из тех, кто знал пана. Ротация, знаете ли…
– Жаль, – вздохнул я, – очень, очень жаль! – Я начал уже засовывать в карман бумажник с документами и тут словно бы спохватился: – Ах да! Чуть не забыл!.. Могу я на секундочку зайти, мне нужно сказать пару слов вон тому капралу… – Я показал бумажником на стоявшего у бронетранспортера парня в шлемофоне.
– Сташуцкому? – удивился майор. – Но он же тут новенький.
– Я ему обязан. Он помог нам.
– Что, не нашли бы дорогу сами? – криво усмехнулся Ольшевский.
– Не в этом дело, майор. Если б не ваши ребята, у нас были бы проблемы с местной полицией. Вы знаете сержанта Недича?
– Высокий такой, с усами? А чем вы ему не угодили? Плевали на могилы, когда проезжали через кладбище?
– А нельзя было?
– Там лежит его брат. Видели безымянные кресты? Под ними никого нет, эти кресты символические, родственники забрали покойников. А брат Недича лежит там, где погиб. Его убили на перевале. Вредный мужик этот Недич и все делает по‑своему…
– Я вижу, вы тут все знаете.
– Такая работа. – Майор, которому явно пришлась по душе моя нехитрая лесть, небрежно махнул рукой. – Ну ладно, капитан, только не надолго. Наш старик не любит, когда по расположению ходят посторонние.
– До Сташуцкого и обратно, – заверил я.
Махнув Йованке рукой, я поднырнул под шлагбаум и направился к бронемашине стремительным шагом человека, не намеренного злоупотреблять чужим гостеприимством.
Лагерь полбата был пуст. У казармы топтался одинокий дневальный с метлой в руках. Еще один «сачок» курил у контейнера санчасти. И далеко‑далеко, в самом конце центральной аллеи, маячила стройная фигурка в мини‑юбке и легкой оранжевой блузке с широкими рукавами. Что бы там ни говорили мне потом, не заметить приближавшуюся ко мне девушку было попросту невозможно. Ее золотистые волосы были схвачены голубой лентой, большие металлические клипсы в ушах сверкали на солнце.
О господи!.. Двадцать лет, двадцать дюймов в талии, двадцатимиллимитровые – если не больше! – ресницы… И так далее, и тому подобное, холера! Моя полуреальная‑полупригрезившаяся мне Супердвадцатка! Я уже знал, кто она такая и на что способна… Ноги сами вросли у меня в землю при виде дивного видения. Остановилась и Златовласка. Остановился и сопровождавший ее самец в мундире с сержантскими знаками различия. Я сразу узнал его. Это был взводный Жанец, правда чуточку похорошевший с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз. Потому что он сбрил наконец свои идиотские бакенбарды.
Замешательство длилось недолго. Очаровательно улыбнувшись, краковская журналисточка пошла мне навстречу с фацией звезды подиума. Иногда бывает проще пойти навстречу друг другу, чем подыскать нужные для начала разговора слова.
– Неужели это вы, пан Малкош? – Щеки Супердвадцатки украсились нежным румянцем. – Что за встреча!
– Вот именно! – согласился я. – О‑о!.. Кого я вижу! И вы уже сержант, Жанец! Поздравляю с повышением в звании! Так держать!
– Как пан попал сюда? – Глаза у бравого сержанта испуганно метались.
– Старые связи, покровительство начальства, – небрежно пояснил я. – А вы до сих пор здесь? Насколько мне помнится, вам очень не нравилась Босния.
– Деньги, – мрачно пояснил сержант Жанец. – За зелененькие и черта полюбишь. А вот вам тут нельзя показываться. Полковник кому‑то ноги из задницы выдерет. – И он неожиданно ушел, оставив меня наедине с пани Доротой Ковалек, что ввергло ее в легкую панику, правда не надолго. Уже через мгновение журналистка слепила меня улыбкой.
– Вы знакомы с паном сержантом?
– Да с чего вы взяли?
– Но вы же поздоровались с ним.
– У нас, у военных, так принято. Каждый встреченный нами мужчина – потенциальный собутыльник. Думаете, куда побежал сержант?… Правильно, за бутылкой!
Журналисточка покраснела. Не всем блондинкам это к лицу, но Дорота Ковалек стала еще симпатичней.
– Я знаю, вы шутите. Обиделись на меня за статью?
– А должен был обидеться?
– Я в общем‑то обязана была прислать вам верстку на вычитку… Но вы же сами раза три сказали мне, чтобы я не стеснялась. И что все вами сказанное чистая правда, а правды нельзя стыдиться…
– И вас не мучают угрызения совести? – Свой вопрос я смягчил улыбкой.
Она мотнула клипсами.
– Статья, конечно, наделала шума, но я ведь ничего не выдумала. Ну почти ничего. Да и никакие это не выдумки, просто мы с вами по‑разному смотрим на жизнь.
– Кто это «мы»?
– Мы – мужчины и женщины, – пояснила милая девушка. – Когда один мужчина напишет о другом мужчине, что он, тот другой, взял и расплакался – это оскорбление. А женщина – она сочувствует плачущему, пытается понять его, помочь ему. Вот как я вам. И поверьте, я искренне, без всяких задних мыслей. Правда.
– А я что, плакал?!
– Ну, это… пытались.
– И поэтому вы мне захотели помочь?
– А разве плохо? Разве предосудительно писать о том, у кого жизнь не сложилась, привлекать к нему всеобщее сочувствие, бить во все колокола…
– Нет, я все‑таки должен прочитать вашу статейку, – выдавил я из себя после продолжительной паузы. – Кстати, у вас нет ее с собой?
Брови у Супердвадцатки полезли на лоб.
– А вы что, вы и не читали?!
– А вы что, вы написали, что я плакался у вас на груди?! Скажите спасибо, что я сравнительно смирный мужчина. На моем месте другой придушил бы вас…
– Минуточку‑минуточку! А разве я писала, что вы плачете? Я написала, что вы пытались заплакать после третьей рюмки…
– Я пил один?
– Ну почему же! Мы пили вместе.
Я с облегчением выдохнул:
– Ну слава богу! Просто камень с сердца свалился. В одиночку пьют только алкоголики.
Пани Дорота с интересом взглянула на меня:
– А что, собственно, вы тут делаете?
– Интервью номер два? «Возвращение Безошибочного»?
– Нет, вы действительно не читали?
– Слово офицера. Знаю только название, а еще слышал одну субъективную рецензию на вашу статью. Из нее следовало, что меня хватит удар, когда я ознакомлюсь с текстом. Вот я потихоньку и готовлю себя к этому.
– Слушайте, вы ведь жаловались мне, что у вас нет денег даже на бензин. Как же вы очутились здесь, в Боснии? По волшебству, что ли?
– По делу, – сказал я.
– Какие‑нибудь незаконченные разборки с армией?
– Нет. Обычная совершенно неблагодарная работа частного детектива. Он делает ей ребенка и исчезает, она разыскивает его. Проза жизни.
– И это здесь, в Боснии? – Она не скрывала недоверия. – И не кто‑нибудь, а именно вы?…
– А вы знаете другого знаменитого детектива, знающего Боснию так, как я?
Она подняла вверх обе руки:
– Сдаюсь!
Пальцы у нее были ухоженней и тоньше, чем у Йованки, ладонь уже. И все же руки у моего клиента были красивее. У древнегреческих богинь были такие же сильные руки, как у Йованки. Что же касается ног… Глаза мои невольно опустились. На ногах у пани Ковалек были совершенно летние сандалии. Разве можно было их сравнивать: легкие сандалии на золотых, как у богини Артемиды, ремешках и тяжелые армейские башмаки Йованки. Я и не сравнивал, я просто отметил про себя, что носить такую обувь осенью, когда по утрам бывают заморозки, глупо.
– Я пишу о здешних выборах, – сообщила мне Дорота. – Мотаюсь по Боснии, разговариваю с людьми. Тут у них, в полбате, хороший переводчик, я и подумала, что лучшего места для корпункта не найти. Тут безопасней, чем в гостинице. Полковник Ленчук говорит, обстановка обостряется. Будьте поосторожней.
– Буду, – пообещал я. – У вас есть телефон?
– Мобильный? Нет, наши тут не действуют. А зачем вам?
– Сам не знаю. – Это была святая правда. – Если бы вдруг возникла необходимость встретиться с вами…
– А вы остановились здесь, в лагере?
– Не для пса колбаса. Да к тому же я не один.
– С вами та, которая ищет ветра в поле? – Надо отдать должное, сообразила Дорота сразу же. – Да‑а… повезло же ей.
– Повезло связаться с таким, как я?
Щечки у пани Ковалек легко зарумянились.
– Я вовсе не это имела в виду. – Супердвадцатка с укоризной глянула на меня.
Довольно‑таки опасный момент: разбираться в том, что имела в виду молоденькая девушка, когда за спиной уже, должно быть, писал кипятком пан майор… Пришлось брать инициативу в свои мозолистые руки.
– Дорота, вы же знаете, что у меня с Войском Польским отношения, мягко говоря, сложные. Если дежурный по части скажет вам, что ваш кузен просит вас подойти к телефону, этим кузеном буду я. А пока – всего наилучшего! – И я пошел.
Если б я задержался еще немного, кончилось бы попыткой пригласить молоденькую девушку на ужин. Ну и соответствующей реакцией… нет, не майора Ольшевского, я спиной чувствовал пристальный, дырявящий левую лопатку взгляд.
С капралом Сташевским мы говорили недолго. Разговор был по‑военному четок и краток. Я вручил капралу банкноту, пожал его мужественную руку и, повернувшись, зашагал назад, к пропускному пункту.

– Кто этот блондин?
– Майор Ольшевский. – Я завел движок. – Ушастик.
– Это прозвище?
– Его должность. Он офицер контрразведки.
Мои слова произвели впечатление на Йованку: она оглядывалась до самого поворота.
– И он не пустил тебя в лагерь.
– Нас, – уточнил я. – Его, должно быть, напугали перспективы твоего влияния на моральный облик контингента.
– Все шутишь. Впрочем, здесь ты недалек от истины…
Я не дал Йованке договорить, наугад, но очень точно закрыв ей рот ладонью.
– Отставить разговорчики. Не хочу больше слышать о твоем сомнительном прошлом.
– Но ведь это же…
– Все! – отрубил я. – Я выдал на пиво экипажу БРДМ. Запиши в графу непредвиденных расходов. А еще я спросил капрала, что он передал по радио в часть, когда мы ехали с перевала. Так вот, о тебе он не сказал ни слова. Сказал только обо мне и «малюхе». Вопрос: откуда он узнал о тебе и твоем возрасте?
– Не понимаю, о чем ты.
– Ольшевского не было у КПП, когда мы подъехали. А потом он встал так, что заглянуть в наш салон было невозможно. Солнце отсвечивало. Ну хорошо, допускаю: он умудрился увидеть твой смутный силуэт. Но он ведь знал, что в машине сидит красивая женщина…
– Бальзаковского возраста, – досказала за меня боснийская ведьма.
– Терпеть не могу этого классика.
– За что, за правду жизни?
– За то, что книги у него невозможно толстые.
Она опять открыла рот, но я опередил ее:
– Короче, этот Шерлок Холмс практически угадал, как ты выглядишь. И это не единственный его прокол: он дал понять, что знает, зачем я здесь. Опять же вопрос: откуда? Слишком уж много вопросов с самого начала нашего с тобой знакомства. Вопросов, неприятностей, удивительных стечений обстоятельств. Ну посуди сама: бомба в топчане, труп с отожженной головой, наезд твоих Бигосяков, на диво неприветливый местный полицейский, теперь вот майор очень специфической службы, которому почему‑то не нравится наше с тобой присутствие в Боснии… И ты думаешь, я буду рисковать жизнью из‑за уличной шлюхи?
Я тормознул малолитражку на обочине дороги.
– Ты… ты хочешь расторгнуть договор со мной? – прошептала побледневшая Йованка. – Чего ты хочешь, Марчин?
– Я уже знаю, кем ты не была в той своей прошлой жизни. Ты не была психологом. Больше того, даже студенткой, изучающей психологию ты точно не была.
– Потому что я была слишком старой для студентки, когда меня нашли?
– Да при чем тут твой возраст! – Я с трудом сдерживал смех. – Ты просто не разбираешься в людях. Если ты думаешь, что я поехал с тобой из‑за денег…
– Я так не думаю. Только что же в этом плохого?
– Да ничего, – согласился я. – Кроме того, что денег у тебя нет и ты все пытаешься предложить мне расчет натурой. А поскольку шлюха из тебя, прости за откровенность, никакая, из меня и мужик соответствующий: ну не хочу я лезть под одеяло к обыкновенной проститутке…
– А необыкновенная тебя устроила бы? – (Кажется, я перегнул палку: глаза, которые в упор смотрели на меня, были как два дула охотничьего ружья.) – Ну, скажем, с которой ты только что беседовал?
– Ты об этой соплюхе?! Ну, знаешь…
– А почему бы и нет? Начинающая журналисточка, молоденькая, но с амбициями и талантом ложится в постель с героем своего хитового материала. Проза жизни, как любишь говорить.
– Я даже не прикоснулся к ней!
– Зачем оправдываться. Я не твоя жена.
– И слава богу! Ты просто ненормальная. По‑твоему, я позволил ославить себя на всю Польшу только ради того, чтобы переспать с этой… цаплей?
– Цаплей? – удивилась Йованка. – Не знаю, что значит это ругательство, но губа у тебя не дура: длинные ноги, фигура, образование, перспективы… Старые пердуны с ума сходят из‑за таких вот студенточек. К тому же она – шлюха, настоящая шлюха, не чета мне!
– Ах, она тоже шлюха! И выходит, я – альфонс: вы, шлюхи, около меня вьетесь. Так что же я тут делаю, зачем мне чертова Босния? Не лучше ли сколотить из вас, шлюх, артель в Кракове и наконец‑то начать зарабатывать по‑настоящему, холера!
– На мне много не заработаешь! – Она взяла пример с меня, поднимая голос. – Клиенты по судам затаскают. Видел нос у моего Бигосяка?…
И, едва не отломив дверную ручку, Йованка выскочила из машины. Секунду спустя я повторил ее маневр, только через левую дверь.
– Я не спал с Доротой Ковалек! – воскликнул я.
– Сочувствую! Только меня не касается.
– Я не из тех, кто трахают все, что движется! Слышишь?! Я даже в палатке не воспользовался…
– Ну и дурак!
– Дура‑ак?!
– Ну, значит, я не в твоем вкусе.
– Это почему же?
– Тогда боялся заразиться от меня.
– Нечего мне бояться: у тебя есть презервативы!
– В таком случае я слишком старая для тебя, – крикнула она, завершая энергичную пробежку трусцой вокруг «малюха».
– Хороша старушка – божий одуванчик! – пробормотал я, с интересом следя за прыжками ее груди.
Следующим видом спорта, который мы попытались освоить, была совершенно вольная борьба с элементами бокса. Не знаю, что подумали проезжавшие мимо боснийцы, мне лично было не до Боснии. Я завернул ей руку и сказал:
– Кур‑рча бляда! Идиотизм какой‑то!
Я попытался борцовским приемом засунуть Йованку в малолитражку, но столкнулся с сопротивлением кузова. Потом мы оба оказались на коленях. Дыхания наши смешались, как писали классики. Губы коснулись губ… Ну а дальше частный детектив Малкош взял себя в руки.
– Ты забыла, зачем мы здесь! – хрипло прошептал я. – Садись в машину, нужно ехать.
Щеку мою защекотали ее ресницы.
– А ты ничего не хочешь? – дрогнувшим голосом вопросила Йованка.
– Хочу, – сказал я. – Хочу есть, мяса хочу, и причем уже давно.
– И… и больше ничего?
– Ну почему же, – нежно шепнул я, – от пива я тоже не отказался бы…

В маленьком зальчике было полутемно и дымно. Какое‑то время пришлось постоять на пороге, чтобы глаза привыкли. Голубых миротворческих беретов в помещении не наблюдалось.
– Пахнет чем‑то вкусным, – доложил я подошедшей Йованке. – Садимся?
Столы в харчевне были солидные, темные от времени. Под стать им были столбы с высоко прибитыми крючьями: то ли для одежды, то ли для длинноствольных винтовок времен Первой мировой. В таких заведениях лет сто тому назад любил сиживать с кружкой пива один бравый солдат, мой любимый литературный герой. Не исключено, что побывал он и здесь, в Боснии, в те времена она, кажется, входила в Австро‑Венгерскую империю. Что же касается дыма, то источником его были два помнивших императора Франца‑Иосифа старика с трубками. Они пыхали дымом, задумчиво прихлебывая пиво, скорее всего чешское, потому как пена над ним не опадала.
Я сглотнул слюну.
– Закажи что‑нибудь к пиву, – попросил я Йованку, – и вон те колбаски с жареным луком. Не помню, как они называются.
Йованка пошла к прилавку, за которым стоял хозяин в белом колпаке.
Вернувшись, она недовольно заметила мне:
– Между прочим, я не пью пива.
– Будешь пить. Так нужно для пользы дела. И забудь свои капризы до Польши, это приказ.
– А вы что, поляки? – расцвел принесший кружки хозяин заведения.
Он обмахнул полотенцем скамью и присел к нашему столу, глядя на нас с Йованкой полными любви черными, как маслины, глазами. Он подпер подбородок ладонью и заговорил на странном сербском, совершенно мне непонятном. Минут через пять‑семь Йованка, сжалившись надо мной, сообщила, что у дядечки есть двоюродный брат в Польше, что женат он на полячке и у брата четверо детей и уже два внука, один из которых пойдет в детсад на следующий год.
Принесли третью кружку и три большие тарелки с жареными колбасками. Наш новый друг сыпал словами, как «Калашников» гильзами. Меня заинтересовал его акцент.
– Вы ведь не серб? – спросил я при первой же паузе.
– Я – грек! – гордо заявил хозяин харчевни. – Меня зовут Костас. Костас Папастефану. Для друзей просто Папа. Только я не католик. Такая у меня фамилия – Папастефану. Во время войны у меня были проблемы из‑за моей фамилии. Некоторые думали, что я родственник Папы Римского.
– Марчин Малкош, – протянув руку, представился я. – А это Йованка, она… со мной.
Интересно мне было, как Йованка переведет мои последние слова, я насторожил уши, но Костас уже погнал коней во весь опор. Задыхаясь от восторга, он заговорил о красотах местных окрестностей, а когда узнал, что у нас есть палатка, чуть не зарыдал от счастья.
– Вот увидите, Босния – земной рай, – утирая подолом передника пот, стонал экспансивный грек. – Горы, долины, боснийские женщины!.. О, это божественно!
Уж не знаю, как насчет боснийских красавиц, но жареные колбаски с гарниром из лука и помидоров были действительно божественными. В колбасках было столько перца, жгучего, как холера, что я сидел с разинутым ртом и глазами, полными слез. Мои слезы еще больше вдохновляли восторженного хозяина. Он говорил и говорил, а бедная Йованка переводила за ним, не имея возможности откусить от наколотой на вилку колбаски. Смаргивая слезы, я от души сочувствовал ей, слушал и ел. Уверяю вас, никакая подлива, даже наша польская, не сравнится с тостом вошедшего в краеведческий рай аборигена. Папа Костас говорил о Боснии, но не о той, которая была за дверьми его подвальчика. Грек вспоминал страну своего детства, солнечную, счастливую, населенную добродушными, мирными людьми, называвшимися югославами. Вот за нее мы и чокнулись большими глиняными кружками.
Только после этого я увидел слезы. Слезы на глазах Йованки, колбаску так еще и не попробовавшей. Увидел и понял, что переводить Костаса ей вовсе не в тягость. Йованка упивалась его гимном прежней Боснии, той, которую и она помнила и любила, наверное, ничуть не меньше. Тушь на ресницах у нее поплыла. Она совсем забыла о том, что не любит пива. Когда моя спутница в очередной раз окунула нос в пивную пену, я все‑таки позволил себе вмешаться в на диво удачный дуэт. Я перебил грека:
– Костас, вы упомянули Печинац. – Господи, я словно бы сунул палку в спицы велосипеда! – Мы, кажется, видели его утром. – Я перевел взор на Йованку: – Это ведь там нас задержал полицейский?
– Высокий, с усами, лет сорока?… Это Мило Недич, начальник участка, – безошибочно определил Папа Костас. – И чем кончилось?
– Он оштрафовал нас.
– Мило Недич задержал вас на перевале? – Грек снова угадал. – Там недавно разбились два сопляка на мотоциклах. У нас что‑то вроде спорта. И во время войны некоторые пробовали проскочить перевал на скорости под обстрелом… Отцы у этих ребятишек воевали на Печинаце. А Мило ужас как не любит трупы на своей территории. Он и во время войны не любил этого.
– Да, он говорил, что воевал на Печинаце.
– Он сказал вам об этом? – удивился наш сотрапезник. – Вот уж о чем с ним невозможно говорить: он может и за пистолет схватиться. Там полегло много наших, сербов, а гору, на которой сидели муслимы, так и не взяли, и Султан ушел целехонький. А когда уже подписали перемирие, тот головорез убил брата Мило. Единственного, между прочим.
– Султан?
– Ну почему же Султан? – непонятно почему рассердился Костас. – Султан сидел себе на горе. Я говорю о Резнике, о снайпере, чтоб ему пусто было, негодяю!.. Извините за резкость. Но и у Султана руки по локоть в крови. Только Султан приказывал убивать, а Резник убивал собственноручно, у него был карабин с оптическим прицелом. Он и меня однажды чуть не достал…
– Вы тоже воевали?
– Я – югослав. Не серб, не хорват, не босниец – просто югослав. Как я мог воевать? С кем и на чьей стороне? И главное, за что? Я здесь построил дом, вырастил детей. Я грек по происхождению, но я был счастлив в Боснии. Если бы кто напал на Югославию, я бы пошел воевать за нее. Но на Югославию напали не чужие, ее уничтожали свои. – В глазах у Костаса сверкнули слезы. – Моей Родины, Югославии, больше нет. А за то новое, что возникнет на ее обломках, погибать не вижу смысла. – Он грустно улыбнулся. – Вам, должно быть, не нравится то, что я сказал?
Я пожал плечами:
– Ну почему же.
– Вы ведь военный? – (Я подтвердил его очередную догадку коротким кивком.) – Я так и думал. Кроме военных сюда мало кто приезжает. Для остального мира мы просто банда безумцев. Вместо того чтобы восторженно приветствовать пришествие демократии, мы зачем‑то начали стрелять друг в друга. Да еще под предводительством убежденных интернационалистов. Я имею в виду наших дорогих вождей. Дикие темные горцы кинулись резать и душить друг друга, как только с них сняли кандалы коммунизма. Так это выглядит с вашей, польской, точки зрения?
– А есть такая? Я вот смотрю на все иначе.
– Но вы ведь военный, вас сюда послали наводить порядок. Свой порядок, не наш.
Я опять пожал плечами:
– Это моя работа. Я делал то, что мне приказывали делать. Я военный.
– Но приехали‑то вы сюда добровольно. Сюда посылают только тех, кто подписывает контракт.
– Все верно. Я получал здесь больше тысячи долларов в месяц. В Польше моя зарплата не дотягивала и до пятисот. А потом мы ведь были убеждены, что едем помочь вам.
– И помогли?
– Опять же как посмотреть. Тут ведь многие были чуть ли не счастливы, когда самолеты НАТО бомбили Белград.
– Я не серб. Великая Сербия для меня – пустой звук. Но не сербы начали войну, как утверждаете вы. Почему только сербы – военные преступники и поджигатели войны? Гражданских войн не начинают те, у кого сила и власть. Не сербы хотели разрушить государство, которое существовало, и, как это ни странно, неплохо… Войну начали другие: хорваты, словенцы, мусульмане. Они и только они, даже если первый выстрел сделал какой‑нибудь серб. У американцев тоже была гражданская война, но никому из них и в голову не придет назвать Линкольна преступником, поскидывать его памятники с постаментов. Все президенты до него и после него боролись с теми, кто покушался на целостность Америки. Все до единого. Так вот, друг мой, назовите мне страну, которая не пошлет войска против сепаратистов. Все борются с этим злом, и вы, военные…
– Я уже не служу, и давно.
– Ах так… Тогда пшепрашам, как говорят поляки. Скушно здесь, знаете ли, вот я, старый дурак, и разболтался…
– И правильно сделали, – поддержала грека Йованка. Глаза у нее горели, разговор явно взволновал ее.
– Во время войны я был умнее, – поблагодарил ее взглядом грек. – Тогда мой девиз был: ни слова о политике. Это меня и спасло. Городок трижды переходил из рук в руки. И каждый раз меня хотели расстрелять и не знали за что. Отец Ненад продырявил из автомата мою вывеску, она ему показалась богохульной. А мусульманам нравилась. Отец у меня был коммунистом, а я так и не крестился. Ненад хотел меня силой крестить, бзик у него такой был – всех обращать в православную веру. Но Костас Папастефану был сыном своего отца. И неверующим, с вашего разрешения. И все об этом знали. И даже Резник уважал мой нейтралитет.
– Тот, который стрелял с Печинаца.
– Тот самый. Только с Печинаца он не стрелял. Он ходил за перевал на гору Главу и там устраивал свои засады. Один бог знает, как ему удавалось. Ребята из батальона Мило Недича знали, откуда он стреляет в людей на перевале. Они сами за ним охотились. Только ведь Резник, он как дух: был, убил и исчез. На несколько недель пропадал куда‑то и опять вдруг объявлялся на Главе. Стрелял. Снова исчезал. А на перевале прибавлялось свежих могил и сгоревших грузовиков.
– У него был гранатомет?
– Не думаю. По машинам стреляли с Печинаца. У них там была и артиллерия, слава богу в небольшом количестве.
– Слава богу?
– Что, не совсем нейтральный комментарий? – Костас усмехнулся. – Но ведь так и было. Здесь было много беженцев. Люди хотели пережить безумие, а потому и стремились сюда, на окраину Боснии. Дорога через перевал кормила всю сербскую часть страны. Люди ездили через границу, везли назад продукты, а кое‑кто и оружие. Только мусульмане убивали их всех без разбору. Даже пеших, а это были в основном женщины. Поначалу Султан разрешал пропускать через перевал тех, кто шел только с ручной кладью. Но когда и бабы стали носить патроны, стрелять стали во всех, кто попадал на мушку. И тут уж Резнику не было равных! Стрелял он, как олимпийский чемпион, практически без промаха. Только ночью удавалось проскочить перевал, да и то не всегда…
– Вы тоже ходили за границу?
– Пару раз, зимой, когда другие пути засыпало снегом, а Резника с Главы прогонял мороз.
– И снайпера не могли убрать?
– Я же сказал, за ним охотились. У сербов тоже были снайперы. Мило посылал снайперов на Главу, а сам в очередной раз пытался взять штурмом Печинац. Только на одной горе приходилось воевать с призраком, а на другой с несчетным количеством мин. Для мусульман Печинац был важным стратегическим пунктом. Но фронт отошел в сторону, на горе остался Султан со своими бандитами, ну и мины…
– Один Султан?
– Султан и его банда. Они обороняли Печинац больше двух лет, – покачал головой Костас. – У мусульман он национальный герой. Он их лидер. – Грек показал вилкой на плакат, приколотый к стене: – Зульфикар Мехчич, доктор биологических наук, кандидат в депутаты. Для своих – просто Зук. А для тех, кто еще не забыл войну, – майор Султан, хозяин Печинаца.
Предвыборных плакатов в зале висело несколько. Тот, о котором шла речь, прикололи рядом с туалетом. Национальный герой мусульман оказался довольно‑таки симпатичным блондином со светлыми глазами. Кто‑то уже успел подрисовать ему рожки.
– Значит, Султан до сих пор жив?
– Чего и другим желает. Поговаривают, что собирается заехать в наш городок, он ведь входит в его избирательный округ. Только все враки. Пока Мило Недич носит пистолет на ремне, ноги Султана здесь не будет.
– Но кроме Недича есть еще миротворцы, власть?
– Мило сам себе и власть, и полиция.
– Кровная месть?
– До гробовой доски! Всю войну эти двое теряли родственников и друзей, гнили в болоте, голодали, мерзли, мечтая лишь об одном: собственноручно привести свой собственный приговор в исполнение. Мило принародно поклялся раздавить череп Султана башмаком. И ничего из этого не вышло. Не знаю, как Судтан, а Мило точно загубил жизнь на проклятой горе. Ну если уж не жизнь, то свою карьеру. Ему ведь прочили должность командира бригады. А Султан, тот и вовсе мог стать командующим восточным фронтом. Их коллеги своего шанса не упустили, стали большими людьми, политиками государственного масштаба, а эти… В общем, есть у них повод ненавидеть друг друга.
– Да еще брат Мило, – подсказал я.
– А тут и вовсе трагедия. Мило ушел из университета, чтобы брат не попал в семью двоюродного дяди. Они были сиротами, Мило воспитывал Младена. Потом Младен учился, потом на деньги Мило строил дом, чтобы жениться… И Младена застрелили. В первый же день мира. Всю войну Мило берег его, держал подальше от фронта, от выстрелов, и так вот получилось… Ну и теперь его буквально трясет, когда кто вспоминает о Резнике. Его череп он тоже обещал раздавить…
Костас вытер тарелку корочкой хлеба.
– Вы сказали: Резник чуть не убил вас? Где это случилось?
– Все там же, под Главой. Он только одного человека убил в другом месте, – видимо, шел на свою гору и нарвался на постового. Такой, знаете, сказочный дракон, пожирающий всех подходящих близко к его пещере. Может, он был поумнее других, убивал только в районе военных действий. Словно знал, что придется отвечать перед трибуналом в Гааге. А может, попросту… Хотя нет.
– Что нет?
– Я хотел сказать, что и у него были начальники. Только плевать хотел на них этот одинокий волк. В чем‑то они с Мило похожи друг на друга… Если не ошибаюсь, это случилось зимой девяносто пятого. Шел снег. Тропы на перевале засыпало, а потом ударил мороз. Наст на сугробах был ледяной, масляный. Идеальные условия для охоты на зверя. Ребята Недича трое суток не спускали глаз с Главы. У них были даже приборы ночного видения. И опять же – пустой номер: гора как мертвая. Дали отмашку колонне с продовольствием. Ну не может человек высидеть трое суток в снегу на таком морозе. Колонна тронулась…
– А он только и ждал этого.
– Вот именно. Поджег четыре машины, убил одиннадцать сопровождающих… После этого пошел слух, что он не человек, а оборотень.
– Он жив? – тихо спросила Йованка.
– А кто его знает, – вздохнул грек. – Мы ведь даже не знаем, кто он, имени его человеческого не знаем… Сорок семь могил оставил он после себя на перевале. Да еще те, кто умер в госпиталях. Раненых и калек я и не считаю…
– Калек, – прошептала Йованка, на какое‑то время забывшая, что нужно переводить. Впрочем, я и без нее понял почти все.
– У него был карабин полудюймового калибра. Форменная пушка. Бронебойная пуля из него прошивала насквозь мотор автомашины. Что уж тут говорить о человеке…
Йованка неожиданно встала и, спросив о чем‑то Костаса, пошла к дверям, около которых висел плакат Зульфикара Мехчича. Наши с ним глаза встретились. Я пил пиво и смотрел на его светлое, человеколюбивое лицо борца за счастливое будущее своих избирателей.
Из туалета Йованка вернулась заметно просветлевшей.
– А как это у вас с Резником получилось? – спросила она Костаса.
Грек ненадолго задумался.
– Однажды я пошел через перевал. Утром, ранним туманным утром. Я уже был на седловине, когда он начал бабахать. Пуля ударила прямо передо мной, да так, что земля колыхнулась под ногами. Я сразу же остановился. Одну женщину он вот так же предупредил выстрелом, потом проверил ее сумки и отпустил. Судя по звуку выстрела, Резник был совсем рядом, метрах в двухстах. Бежать было бессмысленно. Он положил бы меня первым же выстрелом: по движущимся целям Резник стрелял бесподобно. Стою, жду, на всякий случай прощаюсь с жизнью, с близкими. И тут слышу, что‑то звякает, словно железом стучат по железу. Мне даже в голову не пришло, что он сигналит мне. Ну, чтобы уходил я. Должно быть, патронов у него было мало… А я все стою как дурак. Резник, наверное, подумал, что я не слышу, ну и еще разок выстрелил, чуть глаза мне песком не попортил…
– А почему он не окликнул вас? – поинтересовался я. – Утром тихо. В горах голос разносится далеко.
– Я сам задумывался над этим. Думаю, он побоялся, что я не один на перевале. По крику легко вычислить место, где сидит снайпер. Выстрел несравненно громче, но он ведь краткий. А может, горло у него болело. Тоже ничего удивительного: кто знает, сколько дней он сидел в засаде. Выдержкой он и превосходил сербов. Они ведь тоже караулили Резника, но попробуй‑ка высиди ночью в горах. Два наших снайпера умерли от воспаления легких, а сколько пообморозилось! И все из‑за него, чтоб ему пусто было!.. Пусто было… Бабушка моя так ругалась. У нее это было самое страшное проклятие. Пусто… Как у нас в Боснии после войны… О чем это я? Ах да! До войны он, видимо, был хорошим охотником, тем ведь тоже приходится подолгу сидеть в засаде.
– Почему же он не убил вас? – спросил я без обиняков.
Йованка, покосившись на меня, перевела.
– В округе хорошо знали меня, – усмехнулся Костас. – А если перед войной он захаживал ко мне в подвальчик, пил греческое вино и оно ему нравилось?
– Думаете, он местный?
– Тут у каждого свои соображения. Резник – человек‑легенда, если убийцу можно назвать человеком… Был тут один такой до войны, звали его Вук Спахович, лесничий. Жуткий бабник, ни одной юбки не пропускал. Так вот, видели его на Печинаце. Ходили слухи, что у него там был целый гарем… Только я слышал, что он погиб на Султанском мосту.
– Султанский? Где он?
– Его уже нет, сожгли. Да это был небольшой мостик через ущелье, внизу речка. Но тогда была весна, знаете какие у нас, в горах, весной речки? Деревни смывают! Отряд Султана отходил к Печинацу после операции. Подошли к мосту, он тогда по‑другому назывался, а с другой стороны подъехал отец Ненад на джипе, с пулеметом, с выпивкой, с полным багажником «калашей». С ним были еще водитель и любовница.
– Любовница, у священника?
– Так люди рассказывают. Будто бы это была бывшая монашка из хорватского Вуковара, вся в черном, с большим крестом на груди. Она с отцом Ненадом не расставалась до самой его смерти, была такая же полоумная, как он. На гармошке играла, песни пела. Они потом так и погибли вместе.
– Откуда он ехал?
– Да, говорят, с крестин. Или с похорон. По‑разному говорят. Брат у отца Ненада был большим человеком у Караджича. С этим бешеным попом даже Мило Надич предпочитал не связываться, страшно ругался, когда при нем вспоминали про него… Ну вот, парни Султана уже были на мосту, тут подъехал Ненад с пулеметом, и началось. Он первыми же очередями положил человек двенадцать. Толпа, давка, муслимы побежали назад, а по ним вдогонку уже из трех стволов. Монашка тоже любила пострелять по обрезанным. Человек тридцать осталось на мосту. Больше половины отряда Султана. Он сам чудом не погиб. До вечера шла перестрелка через реку. Потом, когда стемнело, Султан увел своих ниже по течению. В ущелье они спускались по веревке, несколько парней сорвались, двое разбились насмерть. – Грек невесело усмехнулся. – С тех пор у нас анекдот рассказывают. Умирает Султан. Ангелы смерти что‑то напутали, отнесли его в христианское чистилище. Справа ангел, слева черт с вилами, на которые мусульман накалывает. «Ты кто такой?» – спрашивает ангел. «Свой, – отвечает Султан, – самый, что ни на есть православный!» – «Ах так, а ну скажи тогда, сколько Божьих заповедей?» – «Одиннадцать», – не задумываясь отвечает Султан. «То есть как одиннадцать?!» – «А десять тех, что в Библии, а одиннадцатая отца Ненада: "Никогда не ходи через наш сербский мост! Через мост – это на тот свет"». Йованка перевела анекдот, улыбаясь, и даже начала смеяться вместе с нами, но смех ее вдруг оборвался, лицо странно застыло. Перестали смеяться и мы с Костасом.
– Да, вот такие дела, – покачал головой грек. – А Вука Спаховича среди убитых на мосту не было. Я точно знаю.
– И вы думаете, что Резником был он?
Словно очнувшаяся, Йованка перевела.
– Ну как вам сказать… – Костас вздохнул. – Лесничий, хороший охотник, стрелок от Бога. Все вроде бы совпадает. И авантюрист, каких свет не видел. Он поменял веру, принял ислам… Я знал Вука. Он действительно был совершенно помешан на бабах. В самом начале войны сюда, в мою харчевню, зашли несколько парнишек из смешанных семей. Пили и решали, что делать дальше. Спахович встал и на всю залу заявил, что лично он будет бороться за исламскую Боснию, что он готов положить жизнь на алтарь борьбы, потому что кому как, а ему, Вуку, одной бабы в постели мало, что многоженство – единственно разумная форма сосуществования полов, а потому он и сделал свой выбор.
– Но Резник‑то здесь при чем?
– Да вот ни при чем, казалось бы, и все же… Знаете, мои домыслы, не более того. После того как он не убил меня, я еще пару раз ходил через перевал: жить‑то нужно было. И как‑то раз я попал под артиллерийский обстрел. Стреляли наши, может быть по ошибке, не знаю, на войне такое случается: ошиблись корректировщики – и вспоминай, как звали мамочку! Снаряды рвались на дороге. Я побежал в сторону, вверх по склону Главы. И со страху высоко забрался, почти до скал: уж там‑то осколки не достанут – я так думал, пока бежал. Забежал за большой камень, иду по лужку и вдруг – бах! – проваливаюсь куда‑то, слава богу неглубоко. Оказалось, окопчик. Довольно широкий, на двух особ. Низ выстелен хвоей. В одном углу – стрелковая позиция с видом на перевал, в другом – санузел. Обустроено, что можно жить: газовая плитка, фонарь, консервы… И знаете, что я нашел там?
Грек победоносно вскинул голову в ожидании ответа.
– Записную книжку с адресами его любовниц? – пошутил я.
– Тампон! – воскликнул Костас. – Использованный тампон.
До меня не сразу дошло:
– Тампон?! Он был ранен?
Густо покрасневшая Йованка пояснила:
– Женский… Ну, понимаешь?
Костас радостно закивал головой.
– А может, совсем не то, о чем вы думаете, – не сдавался я. – На войне чем только не пользуются. Когда шел дождь, мои саперы натягивали на ствол автомата презерватив… Помогало.
– Тампон был совсем свежий. – Глаза грека торжествующе сияли. – И не карабин им протирали, уверяю вас. А еще я нашел помаду в тюбике и платочек с кружевами, надушенный такой! Там с ним была женщина!..
– Ну, знаете!.. – Я потянулся за кружкой. – А собственно, что удивительного?… Увидел на перевале женщину, не стал убивать, затащил в свое логово, изнасиловал…
Я взглянул на Йованку и не стал продолжать. От ее недавнего румянца не осталось и следа. Мертвенно‑бледная, она смотрела куда‑то мимо меня. Я оглянулся, но там, за моей спиной, никого не было.
– Нет, не изнасиловал! – возразил ликующий грек. – Он для нее, для этой женщины, все там устроил, в окопчике. Даже дамский туалет. Слушайте, и зеркальце приспособил, чтоб ей удобней было причесываться. Там этих волос клубками в углу, черных таких…
– Черных?
– Ну да, он брюнеток любил… Мужик, он ведь и в бутылку помочиться может, а с женщиной сложнее. Вот он и устроил коммунальные удобства в отдельно взятом блиндажике. Там из угла мочой пахло…
– Женской? – усмехнулся я.
Костас рассмеялся:
– Человеческой. Между прочим, баба его и убила. Сразу же после войны слух такой пронесся.
Я тогда подумал, что та монашка на мосту. Она стреляла из пулемета, когда отец Ненад получил пулю в плечо… – Костас хлопнул вдруг себя по лбу ладонью. – Ну да, конечно, как же я раньше‑то!.. Не мог Резник на мосту погибнуть, колонну он позже, зимой, расстрелял. Так что если на мосту и погиб снайпер муслимов, был это не Резник, а кто‑то другой… Или Резников было несколько…
– А отец Ненад тоже погиб, вы говорите. – Сам не знаю, почему я сказал это. Все они – и Вук Спахович, и отец Ненад, и Султан в мою версию не укладывались по одной простой причине: никакой своей версии у меня пока еще не было.
– Султан отплатил ему за мост. – Наконец‑то Костас пригубил своего пива. – Нет‑нет, не подумайте, он не лично убил отца Ненада. Руки в крови он предпочитает не пачкать. Хитер как лис. А поп к концу войны совсем соскочил с катушек. Такое здесь вытворял!.. Напился однажды и полез на Печинац с пулеметом и своей монашкой Божий суд творить. Мусульмане его и сцапали. Его, монашку и еще одного сумасшедшего. Кажется, он был не местный. Я не разглядел…
– Не разглядели?
– В бинокль. Я тогда вино ребятам на позиции привез: Мило готовился к генеральному, как он говорил, штурму. Плохо было видно с дороги. Далеко. Их троих приковали цепями к скале за минным полем. То самое поле, на которое наши загнали мусульманских коров. С пастухами, разумеется. Это не ребята Недича сделали, а приезжие, из Белграда… Шума потом было, в Европе по телевидению про этот случай рассказывали.
– А та монашка, вы ее видели?
– Мельком. Она недолго была с отцом Ненадом. Я же говорил, она не наша, не местная. Черненькая такая, симпатичная. И совершенно ненормальная. Тут был еще такой слух: будто она, эта монашка, дочка отца Ненада. Только ведь ей было далеко за двадцать, а отцу Ненаду и сорока не стукнуло… Короче, сладкая парочка. Нашли друг друга. Мы посидели еще с полчасика. Соскучившийся по слушателям, Костас все говорил и говорил. А потом, когда Йованка вознамерилась еще разок повторить по пиву, пришлось и мне сказать свое слово.
– Обеденный перерыв, к сожалению, закончен, – сказал я сотрапезникам.
На том наш с Костасом Папастефану разговор и завершился.
Я уже начал закрывать свой лимузин на ключ, когда Йованка, стоявшая перед зданием с окнами, стекла которых были выкрашены белой краской, сказала вдруг:
– Это не та клиника.
– Что значит «не та»? Ты же сама сказала, что другой больницы в Добое нет.
– Но я была не здесь.
Как назло, замок не закрывался. Йованка растерянно смотрела по сторонам.
– Нет, то здание были пониже, и тут много народа.
– Может, ты лежала во флигеле… Фу, слава богу! – Ключ наконец провернулся. – Ну, пошли.
– Это большая больница, – покачала головой Йованка. – Та была меньше… Нет, я лежала в другом месте. Та больница была частная.
Похоже, лечебное заведение специализировалось не только на гинекологии. За решеткой, в садике, гуляли загипсованные мужики на костылях. В приемную мы вошли без проблем. Остановленная мной медсестра в разговор с Йованкой вступила охотно, но продолжалась беседа с минуту, не больше. Сердито мотнув головой, сестра милосердия ушла с поджатыми губами.
– Та‑ак, она не будет искать в картотеке твою медкарточку, – догадался я.
Но Йованка меня словно бы не услышала. Как в воду опущенная, стояла она посреди коридора, глядя вслед ушедшей.
– Кажется, я все испортила, – сообщила она убитым голосом. – Я слишком много сказала ей.
– Что именно?
– Я сказала, что не помню, кто я, и тогда она спросила меня, как ты: «А "Отче наш" вы, милочка, помните?…»
– И ты?…
– И я ответила, что не помню. «Значит, вы не там себя ищете, – сказала медсестра. – Ищите у мусульман…» Господи, как же они ненавидят друг друга! Ты видел ее глаза?
– И больше ничего она тебе не сказала? Есть тут другая больница?
– Тогда вроде бы не было… Но совсем другое здание, я помню.
Идя к машине, я впервые усомнился в успехе нашего предприятия. Ну что, черт побери, мы можем найти, если даже той ее лечебницы отыскать не в состоянии.
– Попробуем с другого конца, – хмуро сказал я. – Поищем тех, кто привез тебя в Добой.
– Где? В полбате?… Хочешь поговорить со своим Ольшевским?
В общем, испортила она, может быть, и не все, но мое настроение точно. Да еще замок: теперь он не хотел открываться.
– И окна! – пробормотала Йованка. – Там были совсем другие окна, стрельчатые, с решетками…
– Что ты сказала?
– А за окнами было здание, недалеко. Жилое здание. Я помню, как Роман мучился, не мог задернуть занавески. Цветные такие… Они смотрели из того здания.
Ключ, слава тебе, господи, провернулся. Я облегченно вздохнул.
– Цветные, говоришь? В клинике?… – Я мягко взглянул на нее. – Ты ведь была тяжелораненая, больная. Ты ничего не путаешь?
– Там был дом, – уперлась Йованка. – И Ромек мучился с занавесками, потому что я стеснялась. И только когда у него получилось… я смогла с ним. – (Я открыл ей дверцу, и она села.) – И в Польше я стеснялась, просила закрыть окно. Спальня у нас была на втором этаже, окнами в сад, подсматривать могли одни птицы, а я все равно стеснялась… Так что не надо мне про амнезию, окна я помню. И простыни… Я ведь была беременна, боялась перепачкать простыни. Вот видишь, сколько я помню… Только не смейся, пожалуйста.
– А я и не смеюсь, – тихо сказал я, осторожно тронув ее ладонь, лежавшую на колене.
Йованка вздрогнула.
– Не знаю, – нерешительно сказала она, – может, это и не имеет значения. Та медсестра сказала, что здесь абортов не делали. Было другое место… У частника. И Ромек уверял меня, что я лежала в частной клинике… Ничего не понимаю.
– А почему сестра вспомнила про аборты?
– Почему? Я спросила, где еще в Добое лечили людей, и она сказала, что было такое место, куда ложились сербские женщины, опозоренные мусульманами… Все! Больше ни о чем не спрашивай меня.
– Тогда поехали, – вздохнул я.

От здания остались часть закопченного фронтона и груды кирпича, заросшего кипреем. И – вот уж чудо! – пожар, скорее самый обыкновенный городской пожар, чем следствие обстрела, пощадил табличку у главного входа.
– Я правильно понял – это что‑то связанное с гинекологией?
– Да, – кивнула Йованка. – Но где окна? Ни одного окна нет.
Я поднялся на кучу мусора. За остатками стены было все то же безрадостное пепелище, украшенное поставленной на попа ржавой кроватью с дырявой панцирной сеткой.
– Была клиника, и нет ее, – констатировал я.
Соседние дома стояли неподалеку: виллы, две двухэтажные пригородные виллы сразу же за яблоневым садом клиники, не тронутого пожаром.
– Кажется, это было здесь, – прошептала Йованка. – Яблони цвели, я помню, я точно помню…
Яблоки были крупные, еще не успевшие одичать. Я съел одно и сорвал парочку для Йованки, но когда оглянулся, у стены ее уже не было. Не было ее и на улице, куда я выбрался, весь перепачканный сажей. Я пошел вдоль пожарища, по чисто выметенному тротуару. За углом, на соседней улице, послышались голоса. Говорили женщины и одной из них была Йованка. Разговор внезапно прервался, и сначала я услышал запах Йованки, а потом ее саму, вылетевшую из‑за угла.
– Ты?! – испугалась она. – Как ты меня нашел?
Я пожал плечами:
– Но я ведь детектив… И пожалуйста, не делай так больше. Это не Польша, это Босния…
– Да кому я нужна! – махнула рукой Йованка. Лоб у нее был наморщен, лицо озабоченное.
– Не ты, так твои деньги.
– Деньги, – усмехнулась моя работодательница. – Я осторожная, я никогда не ношу с собой сумочки. Она в машине. Пошли.
И мы пошли. Я не стал ни о чем расспрашивать Йованку, да и она не спешила делиться полученной информацией. Я дал ей яблоко, и она сочно хрумкала им. Светило почти по‑летнему яркое солнце. Оглянувшись на нас, проехал пацан на велосипеде. Дорогу перебежала кошка, и, что характерно, не черная, обыкновенная серая кошка…
Я взялся за дверную ручку своего верного «малюха», и сердце у меня оборвалось. Ключ, который я достал из кармана, был уже ни к чему: дверь малолитражки была не заперта.
– Ты не замкнул дверь? – удивилась Йованка.
– Наверное, замок, – пробормотал я.
«Бардачок» был открыт. Пустой бумажник лежал на сиденье. На коврике валялись документы.
– Холера! – простонал я.
С минуту я тупо смотрел на свои водительские права. Потом открыл правую дверь, сел на свое кресло и закрыл глаза. Я слушал, как Йованка, сдавленно вскрикивая, копошится в куче тряпья на заднем сиденье так энергично, что «малюх» раскачивался. Потом наступила гробовая тишина… Я уже догадывался, что последует за ней.
– Господи!.. – прошептала она.
Ни единой слезинки не увидел я в глазах Йованки. Откинувшись на кресло, она не мигая смотрела на акацию у забора. Слабый ветерок шевелил сухонькие, жидкие листики деревца.
– За бензин я тебе верну, – тихо сказала Йованка.
– Много там было?
– Какая теперь разница, – вздохнула она. – Я во всем виновата.
Обе двери «малюха» были распахнуты настежь. Ветерок шевелил ей волосы на лбу. Черные, как у той сумасшедшей монашки.
– И суточные я верну тебе. Только не здесь, а в Польше. Ты отвезешь меня?
– А если нет, тогда что – поедешь автостопом?
– Это идея, – сказала она. – Так честнее, чем сидеть у тебя на шее. И потом, я ведь вижу…
– Что видишь?
– Что мы должны расстаться.
Странное дело, лицо моего товарища по несчастью не выражало особых эмоций.
– Ты увольняешь меня? – сухо спросил я.
– У меня нет другого выхода. Украли все мои деньги. Все, понимаешь?
– И что дальше? Что ты будешь делать, когда вернешься в Польшу?
– Пойду на работу.
– На какую работу?
– А ты как думаешь? – Она вяло пожала плечами. – Надо же как‑то зарабатывать на жизнь… Как‑нибудь выкручусь. Ты только подожди немного, я отдам…
Глаза у Йованки были как две выгоревшие дотла звезды.
– А как же Оля?
– Почему ты спрашиваешь?
– Потому что я любопытный.
– В конце концов, можно обойтись и без костного мозга ее отца. Доктор мне сказал, что донора можно найти на стороне. Были бы деньги.
– А бесплатно не получится? – Вопрос был, в сущности, совершенно риторическим. – Ну, понятно, капитализм и всякое такое, но если денег нет, а человек умирает…
Йованка слабо улыбнулась:
– О чем ты, Марчин?
Я не знал, что и сказать ей.
– Слушай, а почему ты уверена, что у этого твоего… ну, здешнего, есть деньги?
– Бедные не дарят женщинам бриллианты.
Я, конечно же, не должен был делать этого, но мой палец сам потянулся к ее уху, я отвел густые смоляного цвета волосы и не увидел ни сережек, ни характерной дырочки в мочке.
– Я же не боснийка, – улыбнулась Йованка. – На востоке принято носить золото на себе – на ногах, на запястьях, в ноздрях… Терпеть не могу, когда что‑то бренчит при ходьбе. И уши я не прокалывала… А сережки с бриллиантами у меня были.
– Дорогие?
– Очень дорогие… Роман не сказал, сколько злотых ему дали за них в Кракове, но того, что он привез, хватило на то, чтобы сменить отопление в доме, в большом доме, заметь… А всего у меня было пять колечек, сережки, три кулона с изумрудами. Представляешь, если б я надела все это на себя!..
– Хотел бы я на тебя взглянуть.
– А если б увидел, что бы сделал?
– Не знаю, наверное, ограбил бы.
– Шутишь?
– Пытаюсь, – сокрушенно вздохнул я.
– А мне, честно говоря, не до шуток. – Она горько улыбнулась. – Ты даже представить себе не можешь, что это такое – жить в чужом для тебя доме. Когда по каждому поводу твой дорогой муженек обзывает тебя курвой. И у него есть основания для этого… Может быть, есть. – Брови Йованки сошлись на переносице. – Думаешь, я пытаюсь оправдаться перед тобой?
– Ничего я не думаю. Закрой дверь.
– Зачем?
– Чтобы не выпала по дороге, – сказал я, поворачивая ключ зажигания.
По дороге мы не разговаривали. Собственно, и говорить‑то было не о чем. По лицу Йованки трудно было понять, о чем она думала, и, честно говоря, я не был уверен в том, что это та Йованка, которая мне нравилась.
Мы медленно ехали по главной улице Добоя, где каждое второе здание зияло черными проемами бывших окон. А вот машин в городе хватало, как ни странно, вполне приличных, не чета моему недомерку, купленному, кстати, на деньги, заработанные здесь, в Боснии. На тротуарах было много по‑летнему легко одетых пешеходов. Как и повсюду на юге, никто никуда не спешил. Даже военные в голубых беретах скорее лениво прогуливались, чем патрулировали недавнюю горячую точку. Поразил меня норвежец с автоматом, стоявший в очереди за мороженым. Скучающим взором он следил за кружащим над городом орлом. В дуло ствола его «М‑16» кто‑то воткнул белую ромашку.
– Я должен позвонить, – сказал я Йованке.
– У тебя есть деньги?
– Мелочь есть. Купи у кого‑нибудь жетон.
Я остановил машину, Йованка вылезла и пошла по тротуару, то и дело останавливая встречных. Я подумал, что вот так же она ходила по панелям вечернего Тарнова. Или стояла у фонарного столба в короткой юбке, с дымящейся сигаретой в руке. Только почему‑то она была больше похожа не на себя, а на Дороту Ковалек.
– Бред какой‑то! – вылезая из машины, воскликнул я.
Йованка удивленно заморгала.
Телефонная будка была свободна. Я опустил жетон и набрал номер. На третьем гудке трубка щелкнула.
– Славек? Привет, это я, Малкош. Мы можем поговорить?

После обеда небо затянуло облаками. Низко носившиеся над асфальтом ласточки ловили мошек, то и дело разбивавшихся о ветровое стекло. Мы ехали по узкой, ведущей вроде бы на юг дороге. Она петляла, а поскольку солнца не было видно, полной уверенности в том, что мы едем не на север, в сторону Польши, у меня не было. Да и что делать дальше, я, откровенно говоря, не знал.
Армейский «стар», который я догнал на выезде из деревни, был как нельзя кстати. Обогнав его и джип, ехавший впереди, я лихо подрезал эту мини‑колонну и затормозил. Пару лет тому назад мое дорожное хулиганство ничем хорошим не кончилось бы, но что‑то менялось даже здесь, на территории Республики Босния и Герцеговина. Джип затормозил, из него не выскочили, как бывало, ребята в касках, с автоматами в руках, просто правая дверка «уазика» приоткрылась, из салона потянулся к небу табачный дым.
Я вылез из машины и поднял вверх обе руки.
– Прошу прощения, сержант, – сказал я выглянувшему из машины толстяку с лицом багрового цвета. – Понимаю, что нарушил, но я с утра ищу капрала Блажейского. Он не с вами?
Снявший берет подофицер вытер потную лысину.
– Вы приезжий? – вопросил он, с недоверием приглядываясь то ко мне, то к моему средству передвижения. – Из новых? К нам, в лагерь?
– Скорее из старых, – ушел я от ответа. – Я служил здесь пару лет назад вместе с Блажейским…
Сержант досадливо поморщился.
– Мы холерно опаздываем. Блажейский! – крикнул он, повернувшись к грузовику. – Блажейский, иди сюда. Только недолго, слышите?
Шедший ко мне Блажейский растерянно моргал.
– Ну здравствуй, дружище! – радостно воскликнул я, раскинув руки.
– Пан капитан?! – пробормотал капрал, попавший в мои объятия.
– Слушай, – тихо сказал я. – Ты, наверное, в курсе, так вот, надо бы нам переговорить с глазу на глаз.
– Но… Сейчас никак, пан капитан сам видит, мы с задания.
– А вечером?
– Ну, не знаю… – В голосе Блажейского энтузиазма не чувствовалось. – В лагерь вас пустят?
– Меня?! Что за вопрос? – бодро улыбнулся я. – А если нет, где тебя искать?
Капрал заметно успокоился.
– Вряд ли получится. Вечером я уезжаю на дежурство.
– Далеко?
– На Ежинову Гурку.
– Езус! Этот блокпост все еще функционирует?! Зачем?
– Не знаю, меня не спрашивали…
– Блажейский, закругляйся, – крикнул недовольный сержант.
– Ладно, я тебя найду! – Я еще разок широко улыбнулся на прощание и похлопал капрала по плечу.
Блажейский убежал. Лысый сержант захлопнул дверь, и джип тронулся.
– Слушай, ты что, спятил? – спросила меня Йованка, когда я сел за руль. – Ты чуть не устроил аварию.
– Я увидел знакомого в кузове грузовика. Нам нужно, нам просто необходимо встретиться…
– И что из этого следует?
– А то, что мы должны задержаться в солнечной Боснии. Встреча бывших сослуживцев, отставников, – святое дело.
– Но он же еще служит!
– Пока еще служит, – согласился я. – Зато я уже не служу… – И как положено военному пенсионеру, у которого уйма свободного времени, я скрестил руки на груди и, откинувшись на кресло, задумчиво воззрился на Йованку.
Мимо проезжали машины. Ласточки носились над самой землей, обещая дождь, которого нам только и не хватало.
– В чем дело? – Брови у Йованки поднялись. Неуверенная улыбка тронула губы. Эту улыбку я без колебаний присовокупил к своему тайному списку ее достоинств.
Морщинки на лбу Йованки собрались в гармошку.
– Ну, что ты уставился?
Я загнул палец:
– Во‑первых, у нас с тобой нет денег. Во‑вторых, у нас сперли спальный мешок и еду, а в‑третьих – твои бесценные тряпки…
– Ну и?…
– На ужин будешь собирать ягоды в нелюбимом тобой лесу. Ночью скорее всего, будешь мерзнуть… Впереди нас ждет чертовски некомфортабельное расследование. А посему и спрашиваю: ты до сих пор в нем заинтересована?
Она смотрела на меня, пытаясь, должно быть, понять, правильно ли она перевела с мужского на женский. А потом… Да, собственно, ничего такого особенного: просто две, казалось бы, уже погасшие навсегда звезды снова загорелись вдруг…

Весь вечер парочка проголодавшихся уже бомжей занималась поиском подходящего для ночлега места. Нам повезло. В сумерках я нашел живописную и совершенно бесплатную полянку по соседству с ручьем, в котором, возможно, водилась рыба. Не обращая внимания на мелкий дождик, я срезал в кустах пару молодых ив, очистил их от веток и получил в итоге удилища, по правде сказать больше походившие на копья средневековых рыцарей. Я еще не привязал лесок, когда разверзлись хляби небесные. Бросив снасти, я кинулся в палатку.
На ужин было печенье. Мы съели по три штуки и легли спать.
Ночевка оказалась еще хуже хорватской. Матрас промок. Пришлось застелить его одним из одеял. Вторым нужно было накрыться нам обоим. Из этого следовало, что мы с Йованкой очутились в одной постели, из чего в свою очередь следовало, что заснуть я надолго не мог.
Йованка вылезала из палатки трижды. Потом я все‑таки провалился и даже увидел сон, правда странный. Проснувшись в очередной раз, я попытался вспомнить, в чем заключалась странность, но совершенно не вовремя заснул снова…

Пробуждение было ужасным. Кто‑то схватил меня за ноги и одним рывком выдернул из сна и из палатки одновременно, а затем прижал к мокрой от росы траве.
– Не двигаться!
Нападавший говорил по‑сербски, но помощи Йованки мне не понадобилось. Я все и сам понял. Понял, но вывернуться попробовал и тут же получил ботинком по голове.
– Ты что, глухой? Лежи и не рыпайся! – рявкнул стоявший надо мной тип.
Чуть в стороне кто‑то включил фонарик. Скосив глаза, я разглядел силуэт второго ночного гостя. Полуметровая железяка с двумя дулами, которую он держал в правой руке, мне решительно не понравилась.
Над моим ухом щелкнул выскочивший из рукоятки нож, сверкнула сталь с бороздкой для стока крови. Не знаю, что за штука была у второго, вполне возможно игрушечное ружье его сынули, но что касается ножа, приставленного к моему горлу, был он самый что ни на есть бандитский.
Я лежал и ждал. Слава богу, ожидание не слишком затянулось. Тот, второй, с фонариком, кряхтя присел на колени и заглянул в палатку.
– Где она? – вставая, вопросил он.
Луч света заметался по поляне.
– Не розумем пана, – выдавил я из себя вместе с кровавыми пузырями. Вопрос был интересный. Сразу стало ясно, что я имел дело с людьми информированными. А еще выяснилось, что той, что так интересовала этих любителей ночных прогулок, в палатке не было.
– Где девойка, дэвушка? Бладь твуя гдэ?
– Естем полякем, – простонал я. – Не говорить серпски.
Я говорил на том самом языке, который любой славянин должен был понять даже в мертвецки пьяном состоянии. Как понял меня собрат с фонариком, не знаю. Что же касается второго, то он мне двинул ногой под ребра. Было так больно, что я свернулся в клубок. Это сразу же резко увеличило площадь обзора. Мужик с детским ружьем – а он скорее всего был за главного – недовольно выругался. Совершенно не по‑игрушечному щелкнули взводимые курки, и я понял, что эти двое пришли не за остатками нашего печенья. Свет фонарика начал удаляться в сторону рощицы. Тот, который пнул меня, продолжил допрос:
– Что дэлат Босния?
Чугунное колено вдавило меня в землю.
– Цалый дэнь гулять. Тэпэр спать.
– Сам, бэз баба? Одын?!
– Сам‑сам! Всо дэлат сам: любыт сам, спат сам…
Склонившийся надо мной мужик с омерзением плюнул. На мое правое веко легло острие ножа.
– Можит быт дужи бол, можит быт малы. Твоя выбират. Розумешь?
– Чего тебе надо, пся крев?
– Информацья. Гдэ дэвойка?
– Та, с которой я приехал из Польши? – (Мой собеседник, как ни странно, понял, что и подтвердил кивком.) – Тут ее нет, осталась в отеле. Холодно в лесу, понимаешь, она придатки застудить боится…
Головорез произнес одно очень даже славянское слово, каковое никогда не звучит на приемах в посольствах Сербии и Черногории за рубежом.
– Если ты врат, ока не быт. Розумешь?
Он убрал нож, почему я и смог кивнуть. На большее я не был способен. Даже супер‑Рембо с огнеметом «шмель» в штанине в моем положении предпочел бы не дергаться попусту. Оставалось только ждать.
– Адрэс дэвойка, – потребовал человек с ножом. – Гдэ она спи?
Давясь словами и ломая свой и без того ломаный английский, я начал лопотать что‑то совершенно несусветное: про пансионат с белыми окнами, про швейцара на железном костыле, про то, что адреса я не знаю, но хорошо помню, как туда проехать, то есть не очень хорошо, потому что сейчас ночь и темно, а вот утром пожалуйста, если пану так хочется увидеть мою спутницу. Головорез напряженно слушал меня.
Сомнений не было, я попал в очередную задницу. Предстояло выяснить, насколько глубокую. Молодцы заявились среди ночи, хотя местечко для ночлега я выбрал укромное, в стороне от дороги, где крики о помощи никто не услышал бы и среди белого дня. То есть зарезать нас они могли бы и раньше. Напрашивался вывод: им действительно была нужна Йованка, точнее, какая‑то информация от нее. Какая? – спрашивал я себя и не находил вразумительного ответа. Думаю, такие же муки испытывал тот, кто допрашивал меня.
– Како ехат? – скрипя зубами, вопрошал он в перерывах моего параноидального бреда.
– А тако просто, – отвечал я, пытаясь показать ему направление, а заодно и высвободить руку.
И так продолжалось до тех пор, пока на поляне не замаячил свет. Мужик с обрезом возвращался из леска медленно, шаря лучом фонарика по кустам. Он все еще не потерял надежду найти искомое.
– То ты? – не поворачивая головы назад, осведомился мой собеседник. Надо было отдать ему должное: бдительности он не терял.
– А кто еще? – злобно огрызнулся Главный. Судя по голосу, он был уже метрах в пятнадцати. – Ее нигде нет. Пойду посмотрю в машине…
– Этот говорит, что она осталась в Добое. Ночует в каком‑то пансионате. Он может показать.
– Ты что, совсем дурной? Да там же Недич…
Я все прекрасно понял и без Йованки. В конце концов, три года службы в Боснии оставили свой след в моей душе.
– А ну‑ка давай… – начал было тип с фонариком, но, что он хотел приказать типу с ножом, я так и не узнал. Как раз в тот самый миг, когда Главный попал в поле моего зрения, что‑то длинное и змееподобное, опасно вихляя, промелькнуло рядом с его головой и, тупо стукнув концом о камень, которым я забивал колышек палатки, сгинуло во мраке ночи. Скорее по звуку, чем по виду я определил, что это было срезанное мной удилище, оно же копье.
От изумления Главный выронил фонарик. Должно быть, это обстоятельство и не позволило ему в полной мере оценить надвигающуюся опасность. Точнее сказать, с диким воплем несущуюся на него со вторым удилищем наперевес. Углядев в темноте нечто темное и довольно внушительное по размерам, обладатель обреза поспешно вскинул его и нажал на спусковой крючок. Оглушительно грохнуло. Длинное пламя озарило белое от ужаса лицо Йованки. В следующий миг срезанное мной дерево тупым своим концом ударило стрелявшего в горло. Сдавленно хоркнув, бородатый мужик выпустил из руки обрез и, схватившись за шею, начал оседать на землю с выпученными глазами. Споткнувшаяся Йованка упала на колени. Скорее всего это и спасло мне жизнь. Мой оппонент инстинктивно рванулся на помощь своему коллеге, впопыхах забыв отрезать мне голову. Он ослабил давление коленей на мою спину, чем я и воспользовался, ударив его кулаком по почке. Впрочем, удар – слишком громко сказано, удара не получилось. Мужик с ножом удивленно оглянулся на меня, словно желая спросить, что, собственно, мне от него надо, и вдруг стал заваливаться на землю. Не от боли, нет! Просто то положение, в котором он находился, очень располагало к такому развитию событий: привстав с меня на затекших ногах, он оказался в позе человека, встающего с корточек, после того как он сходил по‑большому. Моего жалкого удара хватило для того, чтобы вывести его из равновесия. Удивленно ахнув, он завалился в траву.
Мне почти удалось подняться на ноги. Боковым зрением я увидел, как Йованка подхватила с земли обрез. Я хотел подбодрить ее криком, но мой противник лягнул меня башмаком, у меня искры посыпались из глаз, как любят выражаться настоящие писатели! Я упал на спину и, кажется, на какое‑то мгновение вырубился. Когда способность мыслить вернулась ко мне, противник уже оседлал меня. Щеря зубы, он соображал, как все‑таки убить меня – очень больно или не очень. На этот раз положение мое было совершенно безнадежным.
И тут раздался хриплый голос бородача, поверженного удилищем:
– Дура! Оно же может… выстре…
Бородач поперхнулся. Он, как и я, лежал на спине. Метрах в полутора от него стояла широко расставившая ноги Йованка. В шортах и мокрой рубахе, прилипшей к телу, выглядела она классно! Мы с моим противником невольно засмотрелись. Подсвеченная снизу фонариком, она походила на героиню блокбастера. Сходству способствовал обрез, походивший на фантастическое оружие будущего. Я уже не говорю о глазах, которые прямо‑таки метали молнии!
– Отдай! – простонал бородач, протянувший к ней слабеющую руку.
– Не вздумай отдавать! – выдавил из себя я, за что оседлавший меня босниец дал мне кулаком по уху.
– И помни, патрон у тебя один! – напомнил я Йованке, перед тем как сплюнуть наполнившую рот кровь.
Второго удара, к удивлению моему, не последовало. Вместо звона в башке я услышал ее голос:
– Ну и что ты предлагаешь?
Лезвие ножа сверкнуло перед моими глазами.
– Заткныс! – просипел его хозяин. – Будиш умират болно.
Мне было уже все равно.
– Вшистко едно, – пробормотал я и, зажмурив глаза, ответил ей: – Если он меня зарежет, подожди, когда он поднимется на ноги. Только тогда стреляй. У тебя всего один заряд, слыши…
Тяжелая, пахнущая бензином ладонь закрыла мне рот.
– Тихо! – В голосе моего соперника появились нотки бессильной злости. Ситуация и впрямь была патовая. – Зарэжу. Савсэм болно зарэжу, – громко, чтобы слышала Йованка, заявил он.
Похоже, именно я становился той самой пресловутой картой, которую принято разыгрывать. Теперь многое, если не все, зависело от моей спутницы. Это понимал и мужик с ножом. Он что‑то быстро и горячо начал говорить.
– Он сказал, что мы не знаем, с кем имеем дело! – перевела Йованка. – Они крутые, очень крутые, их тут все боятся. Но они дадут нам шанс остаться в живых. Нам нужно немедленно покинуть Боснию. Он говорит, что их интересует одно: чего мы тут ищем. Как только ты скажешь ему, а я положу ружье на землю, он отпустит тебя и они уйдут. Марчин, он дважды повторил, что если бы хотел убить тебя, давно бы это сделал.
– Он хочет поговорить со мной? – сказал я. – Очень хорошо. Спроси, на кого они работают.
Босниец запротестовал прежде, чем Йованка открыла рот:
– Ты заткныс! Жды, кагда спрашиват. Нэ будиш ждат, зарэжу.
– Скажи ему, что тогда ты застрелишь его.
Все мы тут, на поляне, понимали, в какую игру играем. Козыри были на руках у обеих сторон.
– Будиш балтат, ухо отрэжу! – пообещал босниец с ножом.
Второй, которому Йованка непонятно когда успела разбить голову прикладом, со стоном пошевелился. Моя надежда отступила от него на шаг.
– Буду убиват! – пугнул Йованку разговорчивый босниец.
Его правая рука высоко вознеслась, нож театрально сверкнул, глаза пугающе засияли. Если б на месте Йованки был специалист по антитеррору с надлежащим оружием и приказом стрелять на поражение, он бы одним выстрелом прекратил комедию, но стрелять с десяти метров из ружья с укороченными стволами, которое и заряжено‑то было скорее всего дробью, выглядело полнейшим безумием. На это, собственно, и рассчитывал мой босниец.
В создавшейся ситуация Йованка повела себя довольно‑таки странно на первый взгляд. Она вдруг сделала еще один шаг, но теперь уже в сторону. Держа обрез обеими руками, Йованка потянулась ногой к откатившемуся фонарику и носком армейского ботинка поправила его. Ослепленный лучом света, босниец, собиравшийся зарезать меня, выругался по‑русски. И тут она выстрелила.
Ударило ветром. Что‑то горячее брызнуло мне на лицо. Утробно ахнувший любитель ненормативной лексики, завалился на бок и странно замолк. Теперь уже ничто не мешало мне подняться наконец на ноги. Первое, что я увидел, был лежавший на траве нож. Пахнущие бензином пальцы по‑прежнему сжимали его. Нож остался в руке боснийца, но в том‑то и ужас, что сам босниец лежал на некотором расстоянии от нее и совершенно, как это ни дико, отдельно.
Никогда в жизни не видел бьющей фонтаном крови.
– Я… я убила его?! – Голос у Йованки сорвался, она выронила дымящийся обрез и, рухнув на колени, закрыла лицо руками.

– Будет жить, если не помрет, – констатировал я, закончив перевязку. На бинты пошла целая простыня. Пришлось и одеяло порвать на полоски. Ими мы связали руки и ноги тяжело хрипевшего бородатого. Помимо поврежденного горла у него оказалась сломанной ключица.
Йованку трясло.
– Переоденься, – сказал я ей.
– Переодеться? – очнулась она. – А во что?
Я кинул ей две легкие рубашки с короткими рукавами, запасные шорты и пару носков. А потом еще, после некоторых колебаний, свои семейные трусы.
Она приложила их к своей талии.
– Хит сезона. Хоть сейчас на пляж. А вот в полицию как‑то не очень…
– А зачем в полицию?
Йованка удивленно воззрилась на меня:
– Они хотели убить нас. Мой бы меня точно зарезал, если б не ты. Выроем две ямы подальше в лесочке, закопаем их… А ну говори, урод, на кого работаешь?
Бородатый, которого я тряхнул за плечо, закатив глаза, застонал.
– Не надо так шутить, – тихо сказала Йованка. – Ты ведь пошутил, Марчин, правда?
Я перестал улыбаться.
– Знаешь, я ведь солдат. Если тебя собираются убить, ты не убиваешь, а защищаешься.
– Но они же пленные… Отвернись, я сниму свитер.
– А мы с тобой на территории противника. Разведчики не берут пленных.
– Господи, да ты что, действительно всерьез?! – Мокрый свитер шлепнулся на траву рядом со связанным бородачом.
– Полиция – это Мило Недич, – терпеливо пояснил я. – Ты стреляла в человека. Боюсь, что нам будет трудно объяснить случившееся.
– Но есть же еще миротворцы.
Слышно было, как Йованка запрыгала на одной ноге, надевая мои трусы…
– Да есть. Мы с тобой отдадим этих красавцев в их распоряжение. Нас вежливо попросят задержаться в комендатуре до выяснения обстоятельств. Потом – заметь, в лучшем случае! – нас с тобой посадят в самолет и отправят в Польшу. И скажут на прощание, что это исключительно в наших же интересах: у однорукого есть родственники… Если ты хочешь побыстрее попасть в Польшу, такой вариант самый предпочтительный. Загвоздка вот в чем: у нас тут есть кое‑какие дела. Насколько я помню, речь идет о жизни человека…
Йованка села на землю. Очами души увидел я, как она надевает носок, чуть приподняв ногу.
Лежавший на траве бородач беспокойно заворочался.
– Спасибо тебе, – сказала Йованка.
– Тебе спасибо.
– За что?
– А ты не догадываешься? Ты ведь мне жизнь спасла… Слушай, где ты научилась стрелять?
У меня за спиной послышался тяжелый вздох. Больше я не задавал ей вопросов.

Найти полицейский участок в Црвеной Драге оказалось проще простого: как резиденция шерифа из фильмов о Диком Западе, он находился в самом центре деревни, состоявшей из одной улицы. После третьего звонка за окном, забранным решеткой, загорелся свет. Я подбодрил улыбкой трясущуюся сбоку Йованку:
– Только бы через двери стрелять не начал.
Щелкнула задвижка. В смутном свете слабой лампочки я увидел заспанное лицо сержанта Недича, в нижней рубахе и трикотажных штанцах. В руке он держал револьвер совершенно нестандартного калибра. Пуля, выпущенная из него, могла бы продырявить танк.
– А вот и вы! – зевнув, сказал он. – Пан Малкош с клиенткой, которая не от Мамы Хагедушич. – Он приоткрыл двери пошире, и в образовавшуюся щель просунулась башка такого же заспанного, как хозяин, пса. – Сразу же предупреждаю: взяток я не беру и ночью.
Последнюю фразу он произнес по‑английски. Йованка перевела, и пес, глаза которого были полны обожанием, лизнул ее колено.
– Вы поменяли марки и приехали заплатить штраф? – усмехнувшись, спросил сержант, убравший револьвер за спину.
– Штраф мы заплатить не сможем, – с тяжелым сердцем сознался я. – У нас украли все деньги. И даже одежду.
Сержант с интересом обозрел наши с Йованкой нижние конечности.
– И вы пришли сообщить мне о краже?
– О нападении, сержант. У нас в машине двое раненых. Они хотели убить нас. Одному срочно нужен доктор, а у вас тут должен быть телефон.
Сержант Недич глянул на меня исподлобья:
– А не проще ли было отвезти их в город? Там больница, вы же хорошо знаете, где она находится.
На его лице не дрогнул ни один мускул, зато у меня сердце ёкнуло: выходит, за нами все‑таки следили. Кто?
– Нас могли задержать на чек‑пойнте перед городом. С военными не всегда легко разговаривать, сержант.
– Со мной тоже, – усмехнулся полицейский.
Он прошел внутрь помещения и минуты две говорил по телефону, прикрывая трубку ладонью. Йованка, переводить которой было нечего, присев на крыльце, гладила Усташа. Пес, пуская слюни, млел.
– Ну вот что, – сообщил вернувшийся сержант. – Санитарной машины не будет. Придется мне отвезти раненых. А вас я вынужден посадить под замок. На ночь, – уточнил он. – Ничего не поделаешь, так полагается. У нас торжество демократии и правопорядка.
Йованка уже открыла рот, чтобы вступить с Недичем в дискуссию, но я опередил ее:
– Если у пана сухие нары – мы не возражаем. У вас есть двухместная камера?
Знаете, мне ужасно нравилось смотреть, как Йованка краснеет.

Мне удалось заснуть еще до того, как ее негодование стало выплескиваться наружу. Впрочем, дуться она начала сразу же, потому как в камере оказалось одно одеяло. Когда дошло до фазы испепеляющих взоров, я уже спал, а когда проснулся от скрежета ключа в замке, спала и она, сиротливо притулившись ко мне, завернувшемуся в это самое одеяло, как начинка голубца в капусту.
Железная дверь открылась, в камеру вошел сержант Недич, и только тогда я в полной мере осознал, каким случаем в очередной раз бездарно не воспользовался. «Малкош, ты идиот и импотент», – тоскливо проскулило мое второе «я».
– Можно войти? – шепотом спросил полицейский.
Губы Йованки, находившиеся в непосредственной близости от моего уха, сонно чмокнули.
– А почему нет? – как можно тише ответил я Недичу, но Йованку все‑таки разбудил.
– Я не помешал вам? – с совершенно несвойственной ему деликатностью спросил легавый.
– Помешали, – зевнув, ответила моя сокамерница. – Я не досмотрела сон.
Недич что‑то сказал Йованке по‑сербски, она пожала плечами, и тут он удивил меня вопросом:
– Пан говорит по‑русски?
Я машинально кивнул, и мы с ним перешли на язык Пушкина и того бородатого дядьки из русской оперы, который завел в лесную глухомань моих злосчастных соотечественников в кунтушах и с саблями.
– Я хочу знать, с кем все‑таки имею дело, – на приличном русском вопросил сержант Мило Недич. – Пани Бигосяк и пан Малкош. Насколько я понимаю, вы не супружеская пара. Тогда кто вы?
– Я уже говорил: пани Бигосяк – это моя… – Я забыл русский эквивалент слова «клиент», а потому воспользовался английским. С этого момента мы стали пользоваться двумя великими языками вперемешку, как песком и солью, которыми посыпают зимой улицы, и разговор у нас пошел.
– Я что‑то вроде частного детектива. Она меня наняла. Я ищу ее родственников.
– Я понял, – кивнул сержант. – И вы…
– И мы не спим друг с другом, если вас это интересует, – опередила его Йованка на фирменном английском и пояснила на таком же отличном русском, окончательно добив меня: – То есть в том смысле, что не трахаемся.
Сержант Недич задумался, а потом сказал, адресуясь к Йованке:
– Так, очень интересно! А что будет делать пан Малкош, если я арестую пани Бигосяк за убийство?
– А почему, собственно, вы ее не спрашиваете? – возмутился я. – И что значит «за убийство»? Уж не хотите ли вы сказать, что тот тип…
– Хочу. – Лицо Недича озарилось улыбкой, первой с момента нашего с ним знакомства. – Она выстрелила, он умер. Ну и как, по‑вашему, должен поступить в этой ситуации хороший полицейский?
Йованка подскочила с нар.
Я тоже встал:
– Постой! Может, я не совсем правильно понял вас, сержант? Вы сказали «хороший» полицейский…
– Не заводи его! – ткнула меня локтем в бок моя подзащитная.
Впрочем, Мило вовсе не почувствовал себя обиженным. Присев на нары, он вынул из кармана фотографию в пластиковой обложке.
– Я покажу пани снимок одного мужчины, – пояснил он по‑английски, но, видимо, вспомнил, что разговаривает с соотечественницей, и продолжил на сербском. Говорил он слишком быстро для меня. Кажется, речь шла о времени и о… глазах. Потом в его голосе зазвучали угрожающие нотки. Это я понял и без перевода. Йованка кивнула и нагнулась к фотографии, которую Недич положил на свое бедро. Йованка распрямилась, а сержант накрыл ладонью снимок. Боковым зрением я успел разглядеть светлоглазого мужчину в военной форме, вскинувшего руку, половину которой скрывала непрозрачная часть пластика. Мне показалось, что мундир на парне был югославский. За его спиной высился минарет мечети, а невидимая часть руки скорее всего лежала на плече у кого‑то.
Я посмотрел на сержанта, и сердце у меня ёкнуло. Взгляд, который он устремил в глаза Йованки, был страшен. Вот так смотрят на врага перед тем, как выстрелить в него. Как ни странно, Йованка не дрогнула.
– В чем дело? – спросил я.
– Сержанта интересует, знаю ли я этого человека, – объяснила Йованка по‑русски. Говорила она совершенно спокойно и, как мне показалось, искренне. Недич не скрывал разочарования. – Мы договорились, что я взгляну на фотографию и сразу же дам ответ. У него свой метод распознавать вранье. И свой метод наказания тех, кто осмеливается врать ему.
– Вы удовлетворены? – спросил я Недича.
Сержант криво усмехнулся:
– Мне тут рассказали забавную историю. В одну больницу пришла некая женщина, совсем еще не старушка. Она заявила, что потеряла память. Ну совершенно. Не помнит даже, кто она такая и какой веры. И это произошло, заметьте, в стране, где до недавнего времени за такого рода неведение убивали на месте.
– Но ведь сейчас, кажется, другие времена. – Я наклонился над ботинками завязать шнурки. – Послушайте, сержант, Йованка подорвалась на мине уже после войны. У нее было черепное ранение и, как следствие, амнезия. Вот мы и пробуем найти следы ее прошлой жизни. Есть такая необходимость. Вот вам и вся правда, если она вас интересует.
– Пани вообще ничего не помнит? – нахмурился сержант.
Густо покрасневшая Йованка мотнула головой.
– А кто этот солдат на снимке? – спросил я. Недич вежливо улыбнулся, но на вопрос не ответил. Пришлось задать второй: – А ее вы, сержант, когда‑нибудь встречали?
– Пани Бигосяк? – И опять на его лице не дрогнул ни один мускул. – Нет, не встречал.
Но глаза, глаза! Не скажу, что я не поверил ему, просто было в них что‑то… волчье. Если, конечно, его взгляд на Йованку, такую всю неприбранную спросонья, не был взглядом нормального мужика, увидевшего красивую женщину.
– Ну и как? – спросила Йованка, расчесываясь. – Как вы собираетесь поступить с нами?
Он ответил по‑сербски. Потом заговорила Йованка, и я понял: она рассказывает сержанту о том, в каких обстоятельствах выстрелила. Недич слушал, не перебивая. Когда Йованка закончила свою нелегкую исповедь, он сказал:
– Вам крупно повезло, пан Малкош. Ночью, из обреза, дробью…
– А что мне оставалось делать?! – горестно воскликнула Йованка. – Я была уверена, что этот, с ножом, зарежет пана Малкоша. Вот я и выстрелила… – Голос ее дрогнул. – Может быть, впервые в жизни… Я даже не знаю, как эта штука заряжается. – Какое‑то время она молчала, опустив голову. – Про дробь я и не подумала. Господи, ведь я же могла убить их обоих…
– На таком расстоянии крупная дробь летит кучно, – задумчиво сказал сержант Недич. – А на будущее не советую пользоваться обрезами даже в целях самообороны. Дурацкое оружие, ненадежное. – Встав, Недич прошелся по камере. – Я хочу, чтобы вы рассказали мне о себе поподробней. Что делаете в Польше, как познакомились, что вас связывает. И лучше будет, если я выслушаю вас по отдельности. Такая, знаете, профессиональная хитрость. Я ведь полицейский, – пояснил он. – Некоторые считают, что хороший.
– Зачем это вам? – осторожно поинтересовался я.
– Я хотел бы отпустить вас. Но с одним условием: вы мне правду и только правду, а я вам свободу. Хочу, чтобы совесть у меня была спокойна.

Напряжение спало, когда мы отъехали от Црвеной Драги, то бишь от Мило Недича и его наручников, километра на три. И мы расстались почти друзьями.
– Я же тебе говорила, что ты можешь рассчитывать на меня, – напомнила Йованка, не глядя на меня.
– И еще раз спасибо тебе.
– Не за что, – вздохнула она, – второго патрона в стволе могло и не оказаться. Кстати, я тебя не поблагодарила за ту бомбу в диване. И за моего Ромека. Теперь мне осталось плеснуть серной кислотой в личико твоей бывшей, и мы будем квиты.
– А вот это вряд ли получится.
– Умерла? – испугалась Йованка.
– Не было у меня жены.
– У тебя не было жены?! – В глазах у Йованки был неподдельный ужас.
– Ну не было, что тут такого?
Ответа я не услышал. Йованка замолчала, и надолго. Морща лоб, она о чем‑то думала, глядя на дорогу, «малюх» бодро тарахтел движком, взбираясь на очередной пригорок, с которого видны были затянутые утренним туманом низинки, сквозь тучки проглядывало солнце… Короче, жизнь продолжалась, панове. И одному лишь Богу было известно, что преподнесет нам только начинающаяся пятница: кусок хлеба с маслом или очередной кулак, пахнущий бензином.
И тут она прервала молчание:
– Можно тебя спросить, Марчин… Только не обижайся, пожалуйста. Ладно?
Она по‑прежнему не смотрела на меня.
– Спрашивай.
– И почему она это сделала?
– Кто и что именно?
– Почему она ушла от тебя?
– А если я от нее ушел?
Она покачала головой:
– Я же не слепая. Я вижу, как ты… – Она невесело усмехнулась. – Как ты стараешься не вспоминать о ней.
Я восхищенно присвистнул:
– Нет, ты все‑таки ведьма. Ты, может, и чужие мысли читать умеешь?… А если я тебе скажу, что у меня ее и не было?
Она снова призадумалась, а потом вдруг спросила:
– Ну а Недич, почему он нас с тобой выпустил?
– Возможно, захотел сэкономить на питании.
– Нет, я серьезно.
– Так ведь и я не шучу. С деньгами у них туго. Два лишних рта на довольствии – почти катастрофа для полицейского, который не берет взяток.
– Не верю я ему. Знаешь, у него такой взгляд… Ты все ему рассказал?
– Да, в общем‑то все.
– О господи! Но мы же о нем ничего не знаем!
– Кое‑что знаем. Знаем, что он не арестовал нас. Знаем, что не выдал военной полиции.
– И ты… ты рассказал ему, как я зарабатывала на операцию в Тарнове?
– Зачем? – Я пожал плечами. – А вот как ты ударила этого типа удилищем, во всех подробностях рассказал. На войне бы тебя за подвиг наградили орденом Виртути Милитари. Як Бога кохам!.. Только знаешь что, в следующий раз атакуй противника босиком…
– Это почему же?
– Ботинки у тебя жутко хлюпали. Ты что, в речке от него пряталась, он ведь тебя с фонариком по всей роще искал.
– Искал, – подтвердила кивком Йованка. – А я под берегом сидела, там глубоко. А вода холодная – бр‑р!.. Ты не подумай, я ведь правду тебе сказала…
– О чем?
– О том, что путана из меня никакая.
– Ладно, не прибедняйся! – Я коснулся ладонью руки Йованки, и она ее не отдернула. – И давай не будем больше об этом… А вот то, что ты рассказала о своих драгоценностях… Знаешь, возможно, это след. По нему стоит пройтись.
– Хочешь поспрашивать местных ювелиров?
– Хочу поговорить с Мамой Хагедушич.

Офис самой знаменитой в Боснии бандерши располагался в старом каменном особняке Маглая, городка, разделенного рекой на две части – сербскую и мусульманскую. Изнывавшие от жары и скуки норвежцы на чек‑пойнте проверили наши документы, минуты две походили вокруг моей героической малолитражки с озадаченными физиономиями, а под конец спросили, отдаем ли мы себе отчет в том, что делаем? «Там, за рекой, все по‑другому, другая Босния», – предупредил нас офицер. Шлагбаум подняли, и я поехал. А когда был уже на середине моста, сказал бледной от волнения Йованке:
– Все верно: «через мост – это на тот свет» – как утверждает сербская народная мудрость. Повернуть назад?
Громко сглотнувшая Йованка отчаянно замотала головой.
Маглай мусульманский мало чем отличался от Маглая сербского. Ну разве что вывески и названия улиц были на латинице. А вот язык был тот же – сербохорватский. И так же, как в сербском Добое, прохожие охотно отвечали на вопросы Йованки, а один экспансивный молодой человек в феске даже проводил нас до самого особняка. Впрочем, ему было по пути.
Около десяти утра мы стояли на крыльце двухэтажного дома, густо оклеенного зелеными предвыборными плакатами Зульфикара Мехчича. Фирменная улыбка суперблондина придала мне уверенности. Я нажал на кнопку звонка.
– Но это не публичный дом, – неуверенно заметила Йованка. – Тут написано – «офис». Ты посмотри, какие автомобили…
Тачки, стоявшие на тротуаре – «ауди» и два «вольво», – вряд ли принадлежали девочкам, обслуживавшим клиентов. Еще большее впечатление на меня произвел непонятно откуда возникший охранник заведения. Увидев его, я вздрогнул, мне показалось, что это был один из парней Харварда. У него точно такая же золотая цепь на шее в палец толщиной. Минуты две «хомо хамус» не сводил немигающих свиных глазок с обутых в армейские ботинки голых ног Йованки. Затем спросил меня о чем‑то. Я посмотрел на Йованку, она растерянно пожала плечами.
– Нам нужна Мама Хагедушич, – улыбаясь еще шире, чем красавец на плакате, сказал я по‑английски. И пояснил, сам не знаю почему, по‑немецки, которого даже в школе не учил: – Шнель‑шнель, данке шён.
Охранник испуганно моргнул.
– Натюрлих, – пробормотал он. – Айн момент.
Взбежав на крыльцо, этот продукт цивилизации широко распахнул не запертую, оказалось, дверь и шаркнул ножкой, как ресторанный швейцар:
– Плиз, дамен унд херрен! Велл кам!
Поначалу мне показалось, я попал в дорогой отель: рецепция, бар, ковровые дорожки, номера на дверях в коридоре. На двух дверных ручках висели таблички с просьбой не беспокоить находившихся в номере. Ну совсем как в приличной краковской гостинице. А вот стоявшая возле одной из дверей детская коляска выглядела явно неуместной. Когда мы проходили мимо нее, следуя за охранником, щеки у Йованки вспыхнули.
Я хотел сострить, что матери‑одиночки тоже люди и даже женщины, но вовремя прикусил язык.
И кабинет Мамы Хагедушич заслуживал самых высоких похвал. Дубовые панели на стенах, антиквариат, изысканный фарфор на камине, не говоря уже о живописи, благодаря которой огромное помещение смотрелось как зал парижского музея. Со стен смотрели голые женщины кисти самых знаменитых европейских мастеров. Правда, по преимуществу копии шедевров, а по углам, где освещение было похуже, даже типографские репродукции. Но деревянные фигурки фаллосов, любовно выточенных народными умельцами Африки, были, похоже, подлинными. Одна из них, изображавшая вырезанный из сандала орган великана в момент оргазма, заставила Йованку отшатнуться.
Минут пять мы ждали хозяйку, прохаживаясь по кабинету. Иованка то и дело усмехалась. Меня же заинтересовала большая карта Боснии, на которой стрелками и флажками были обозначены населенные пункты страны, где потрудились девочки Мамы. Нужно было отдать ей должное: Мама Хагедушич внесла свой вклад в возрождение единства страны, охваченной оказалась практически вся территория Республики Босния и Герцеговина.
Скрипнули высокие двери с изящно изогнутыми дверными ручками в виде русалочек в неприличной позе, и в кабинет вошла хозяйка заведения. Я ожидал увидеть широкую, как трехстворчатый шкаф, матрону с выбеленными перекисью волосами, но Мамой Хагедушич, к несказанному моему изумлению, оказалась невысокая стройная брюнетка лет сорока, в джинсах и яркой клетчатой рубахе навыпуск.
– Аиша Хагедушич, – представилась она, по‑мужски крепко пожав мне руку. Взглянув на Йованку, она ослепила меня американской зубной керамикой. – Это ведь не моя девочка, правда? – спросила владелица шикарного особняка. Ее английский был так же безукоризнен, как зубы.
– Нет, не ваша, – подтвердил я. – Это чемпионка мира по метанию копья ночью. Марчин Малкош, частный детектив.
– В чем дело, Марти, – приобняла меня за плечо Мама Хагедушич, – чем я могу помочь тебе?
Даже сквозь дорогие французские духи от нее так и несло Америкой. Меня вполне устраивало: по части панибратства у американцев конкурентов не было.
– У меня к тебе несколько нетипичная просьба, Аиша, – улыбнулся я, беря ее под руку.
– Ах вот как! – обрадовалась мадам Хагедушич. – Не стесняйся, дружок, ты попал туда, куда надо. – Она обвела рукой кабинет. – Понимаю, старье не может устроить продвинутого мужчину. Я покажу тебе пару альбомчиков. Полный улет! Посмотри и выбери… Или вы будете выбирать вдвоем?
В ее темных глазах заискрилась усмешка.
Я склонился к ее уху:
– Мне нужно, чтобы ты посмотрела… – (Брови у Мамы Хагедушич приподнялись.) – Внимательно посмотрела на мою девушку.
Не скажу, что мои слова очень удивили хозяйку особняка.
– Я не покупаю девочек, Марти. Скорее наоборот.
– Ты не так меня поняла, Аиша, – мягко возразил я. – Я хочу знать, не работала ли она у тебя в конце войны. – Я с трудом подбирал английские слова, но обратиться за помощью к Йованке было выше моих сил. – Ты ведь в Боснии монополиста…
Аиша Хагедушич внимательно посмотрела на меня:
– Марти, это плохая шутка.
– Я не шучу. – Господи, сколько раз в жизни мне пришлось произнести сакраментальную фразу! – Какие шутки, Аиша. У нее было тяжелое ранение. Она потеряла память. Не помнит себя до весны девяносто шестого. Но есть кое‑какие предположения, факты… Короче, она могла у тебя работать.
Глазами, которые у меня на затылке, я увидел, как Йованка вздрогнула.
– Ты ведь поляк, Марти? – неожиданно спросила хозяйка борделя. – Военный? И ты говоришь серьезно…
– А зачем мне врать?
– Не знаю, – задумчиво протянула Мама Хагедушич. – А еще не знаю, зачем мне помогать тебе. Я оказываю услуги иного рода, и за них мне хорошо платят…
Она по‑прежнему смотрела на меня с интересом, как смотрят на противопехотную мину в разобранном состоянии. Я удивил и озадачил ее, теперь мне нужно было ее убедить.
– Денег у нас сейчас нет, – мужественно признался я. – Может быть, потом, когда найдем ее родственников…
– А твои поляки, они не могут помочь тебе?
– Боюсь, что они будут мешать мне…
Вдаваться в подробности я не стал, да и не было нужды: моя собеседница задумалась, устремив взгляд на Йованку, стоявшую у карты. Пожалуй, только сейчас я понял, как мы с ней выглядим со стороны. Зрелище было не для слабонервных. На фоне роскошного антуража Йованка смотрелась как восставшая парижская нищенка в Лувре.
– Зачем она тебе, Марти? – тихо спросила Мама Хагедушич.
– Она, мне? – Я смешался. – Да нет же, все не так… Я же не для себя, холера. Меня не волнует, кем она была…
– Ты уверен?
– Совершенно!
– Ты до такой степени любишь ее?
Нет, с женщинами иногда невозможно разговаривать. Я протестующе всплеснул руками:
– Да при чем здесь это? Я же детектив, я работаю на нее!..
Мама Хагедушич, мягко улыбаясь, закивала:
– Я понимаю, понимаю, я все понимаю, дружочек… А она понимает, о чем мы говорим?
– Она прекрасно знает английский. Гораздо лучше, чем я.
– Ну, тогда я тебя точно в первый раз вижу. – Мама Хагедушич повернулась лицом к Йованке: – Да я бы и без того запомнила тебя. Ты симпатичная девочка, только очень уж крупная. Мужчины боятся таких… А некоторые вот таких и любят. Если захочешь, я возьму тебя на работу.
– Ну спасибо! – прошипела Йованка, на которой лица не было.
– Говорите, она у вас не работала? – Я задумался. – А в других заведениях? А может, она сама, в одиночку?
– Нет, Марти, – усмехнулась моя новая знакомая. – Это не тот случай… А с чего ты взял, что она была на панели? Она что‑то подцепила?
– В каком смысле? – взорвалась Йованка. К счастью, она тут же взяла себя в руки. – Ах вы об этом! Я проверялась недавно. – Наши взгляды на мгновение встретились. – И раньше, перед выездом в Польшу. Я чистая. Я ничем таким вообще никогда не болела.
Темные, живые глаза всебоснийской Мамы обратились ко мне:
– Ты говорил о фактах, Марти. Что ты имел в виду?
– Драгоценности, – сказал я. – Бриллианты, изумруды… У нее нашли их, когда раздевали перед операцией.
– Где нашли? – быстро спросила Мама.
На щеках Йованки выступил мучительный румянец.
– Ну, там, – прошептала она. – Я сама не поверила, когда мне рассказали…
– Ну вот видишь, Марти, – улыбнулась мне госпожа Хагедушич, – она сама не поверила. И я бы не поверила, если б кто‑то из моих девочек получал за работу бриллиантами… Если б в этом месте у нее нашли наркотики, тогда другое дело, я бы не удивилась. Контрабанда шмали – это работа. А драгоценности, Марти, проституткам мужики не дарят, их дарят возлюбленным. У нас, мусульман, женщины любят носить на себе золото, много золота. На шее, в ушах, на груди, на запястьях, но только не в том месте, про которое она сказала. Чем больше золота на женщине, тем дороже она для мужа… У нашего Мехчича бзик по этой части.
– У Зульфикара Мехчича? Он дарил своим женщинам драгоценности? И много женщин было у него?
Мама Хагедушич рассмеялась:
– Люблю поляков, с вами не соскучишься! Сходи на его встречу с избирателями, Марти, задай ему этот вопрос. Представляю, какая физиономия будет у Зука.
– Вы знакомы?
Она перестала улыбаться.
– Мы все знаем друг друга. Босния – небольшая страна, друг мой. А насчет собрания я пошутила. Глупая шутка. Ты лучше не связывайся с Мехчичем.
– Почему? Потому что он – Султан?
– И поэтому тоже.
– Жаль. Очень бы хотелось кое о чем расспросить его.
– Вот как? – Аиша Хагедушич быстро взглянула на меня. – О чем? О тех девочках, которые были у него на Печинаце?… Он вряд ли что‑то скажет тебе, Марти. Даже за деньги. А задаром ты схлопочешь по морде от его охранников. В лучшем случае… А с девочками они и вовсе не церемонятся.
– Даже если они мусульманки?
Усмехнувшись, она пожала плечами:
– Мусульманок там, на горе, не было.
Госпожа Хагедушич подошла к столу, на котором стоял компьютер. Похоже, время аудиенции заканчивалось.
– И еще одно, – сказал я. – Ты боснийка, Босния, как ты говоришь, страна маленькая. Может быть, ты слышала про поляка, который увез отсюда красивую девушку…
– А до того соблазнил ее?
Я услышал, как Йованка набрала в легкие воздуха и с шумом выпустила его.
– Они любили друг друга.
Мама Хагедушич снова рассмеялась:
– А ты романтик, Марти. Люблю романтиков. Стихи случайно не пишешь?… Нет, я не слышала о таком случае. Ищи в другом месте, дружок, свой вчерашний день. И спасибо тебе: я давно уже не говорила по‑английски. Я даже готова заплатить тебе за доставленное удовольствие. У нас за все принято платить. Как зовут твою девушку?
– Йованка.
– А этот поляк, Йованка, он покупал тебе золото?
– Какое еще золото, зачем? – От щек моей спутницы можно было прикуривать, она с трудом сдерживалась.
– Чтобы отблагодарить тебя, – пояснила несколько удивленная ее реакцией Мама Хагедушич. – Ну вот видишь, Марти, все очень просто: мои девочки даже русским солдатам не дают задаром, я их так приучила, я очень хорошо плачу своим девочкам. – Она ободряюще подмигнула мне. – Можешь успокоиться: твоя Йованка на панели не работала. Но вот что странно… Она ведь не такая уж молодая. Под конец войны ей было лет двадцать пять. В этом возрасте боснийские девушки знают, куда не надо прятать свои драгоценности. Ведь их у нее нашли… Нет, ни в одну схему она у меня не вписывается, Марти. Я тебе дам свою визитку, позвони через пару дней, может, я что‑то разузнаю. Только имей в виду, дружок, я редко, очень редко ошибаюсь в людях. Такая уж у меня профессия… – И, ослепительно улыбнувшись, Мама Хагедушич закончила нашу встречу на мажорной ноте: – Гудбай, Марти, чао, до видзенья, холера ясна, пся крев!
Я уже подходил к дверям вслед за Йованкой, когда черт в черных очках – а мы, детективы, как известно, без его помощи не обходимся, – так вот, этот самый персональный мой черт дунул мне в левое ухо, я повернулся и, неожиданно для самого себя, спросил гостеприимную хозяйку особняка:
– А из твоих нынешних девочек, Аиша, на фронте никто не был?
– Ты имеешь в виду у Султана? Кажется, Эмина была, только она… А ну‑ка пойдем, Марти.
Слушай, хороший ты парень, а главное, скромный, ненавязчивый.
Мы прошли по коридору до главной лестницы, поднялись на второй этаж, потом по винтовой лесенке на третий под самой крышей. На двери, которую открыла Мама Хагедушич, номера не было.
– Где Эмина? – спросила она заспанную смуглую девочку лет четырнадцати.
– Вчера вечером уехала в Германию, – ответила та по‑сербски.
– Тебе не повезло, Марти, крупно не повезло, – сокрушенно вздохнула хозяйка заведения. – Эмина уехала к немецкому жениху. Между прочим, он ей подарил норковое манто, дружок.
– Это ее дочка?
– Дочка? – удивилась наша провожатая. – Они просто жили вместе с Эминой. Ее зовут Сандра.
– Можно мне поговорить с ней?
Мама Хагедушич вздохнула:
– Ну что с тобой поделаешь, Марти. Говори. Я сегодня добрая.
Сандра, успевшая подкрасить губы и сразу же повзрослевшая лет на пять, английского не знала. Переводила Йованка. Я спросил, давно ли Сандра знает Эмину, и она, подумав, ответила, что еще с войны.
– Она у нас старая фронтовая кобылка, – улыбнулась Сандра.
– Старая?
– Ну, ей же было за тридцать пять.
– Она рассказывала тебе о Печинаце?
– О Печинаце?… Один раз ее обстреляли сербы, она побежала и чуть не подорвалась на мине. Там был фронт, она ходила туда. Работы было много, а платили мало. У парней не было денег.
– Как у тебя, Марти, – весело заметила Аиша.
– А другие девочки там были?
– На горе? Не знаю, Эмина ничего не говорила об этом. Там было много гражданских, в лесу, за перевалом… Моя бабка там погибла. И родная сестра. Они больше года прятались от сербов, только ведь от снаряда не спрячешься. – Лицо у Сандры помрачнело. – Я трусиха, я стрельбы боюсь. А Эмина была отчаянная, она ходила на ту гору за перевалом.
– На Главу?
– Я не местная, не знаю, как она называется. Там была деревня, которую сожгли, кажется, Дубовцы или что‑то вроде. Эмина там встречалась с Вуком.
– С Вуком Спаховичем, с лесником?
– Да‑да!.. Эмина говорила, что он по лесу ходит, охотится. И сам не мужик, а зверь. У него в эту штуку серебряная трубочка была вшита. Так бабы рассказывали. У него баб было без счета. Эмина к нему ходила в ту деревню через фронт. А еще у него была невеста. Правда‑правда! Он однажды сказал Эмине: «Ты у меня для тела, а она для детей». А еще раз весь в крови в дом ввалился, исцарапанный. «Сегодня, – говорит, – неудачный день. Всего две бабы и один серб». И, не раздеваясь, полез на Эмину. Она после Вука дня три отлеживалась. Но платил он хорошо, не то что некоторые. Вот она к нему и ходила. Недич уже гору блокировал, а она все ходила в эти Дубовки, или как там их.
– Эта деревня сразу за перевалом?
– Не знаю, я там не была. Я мин боюсь. Эмина тоже не любила об этом рассказывать, разве когда выпьет. Она выпивала. Ее ведь сербы изнасиловали, чуть ли ни целый взвод. На глазах у родни… Вот она и ушла из дома к Аише. Так у нас многие здесь…
Глаза у Сандры повлажнели.
– А та невеста? Он что, действительно хотел на ней жениться?
Она пожала плечами:
– Откуда мне знать? Я только слышала, что его подруга хорошо стреляла. Вук пугал Эмину: «Будь поосторожней, дура! Моя кысочка ревнивая, узнает про тебя, убьет из винтовки. Она у меня снайпер». Только Эмина не из пугливых… Вон она какая здоровая! – И Сандра, поднявшись, вынула засунутую за рамку зеркала фотографию.
На снимке крупная, коротко остриженная женщина с волосами соломенного цвета стояла в обнимку с Сандрой на берегу какой‑то речки.
– Это ее Вук обкорнал, – пояснила Сандра. – Эмина сказала Вуку: на кой черт, мол, тебе такая, как я, шмара за деньги, когда у тебя есть красавица на халяву? А он взял машинку и постриг ее наголо. «Это, – говорит, – чтобы я, Вук Спахович, разницу чувствовал!» У той его невесты были длинные черные волосы… Я‑то не видела, но так говорят.

Мост мы переехали молча, и лишь когда выехали за город, я отважился взглянуть на Йованку:
– Извини. Мне разговор тоже не доставил удовольствия.
– Еще бы! – прошипела моя спутница. – Представляю, как ты, бедный, измучился. Трудно – лгать и при этом не краснеть.
– Лгать?!
– Ловко же ты изобразил из себя благородного идальго. – Йованка покрылась пятнами. – Романтик! Ему, видите ли, все равно, кем я была раньше!.. А та и развесила уши. Поди, впервые в жизни увидела живьем законченного идиота. Безумно влюбленного и без гроша в кармане. Тьфу, стыдуха!..
– А мне стыдиться нечего, – сухо возразил я. – Никого я не обманывал. И в то, что есть любовь, я действительно верю. Такой уж уродился, холера.
Я ударил кулаком по клаксону. Бежавший по дороге пес испуганно метнулся в сторону.
Я видел в зеркальце, как Йованка морщила лоб, думая о чем‑то.
– Ладно, проехали, – сказала наконец она. – Блядская версия не подтвердилась.
– Пани Бигосяк, что за выражения?! Откуда?
– Да все оттуда же. И мы с тобой крутимся вокруг одного и того же места с нехорошим названием. Женского.
– Ничего удивительного, – сказал я. – Вся история человечества вокруг него крутится. Власть, деньги, войны, жизнь, смерть – все порождено им…
– И все вы, мужики, помешаны на нем. Как Вук Спахович.
– А стало быть, всему виной вовсе не люди, а физиология, значит, Он! – Я ткнул пальцем в обивку крыши. – И любовь – Его рук дело. Представляешь, встретит какой‑нибудь американский полковник Аишу и влюбится в нее без памяти. И поедут они в Северную Дакоту, и нарожает она ему детей… Разве такого не может быть?
– Ну почему же, – вяло согласилась Йованка. – В жизни чего только не бывает… Не удивлюсь, если выяснится, что я была вовсе не такой пай‑девочкой, как тебе сейчас кажется. Шлюхой, может быть, и не была, а вот… Знаешь, временами я ловлю себя на том, что не очень хочу знать, кем я была. Если б не Оля…
Она осеклась, часто заморгала.
– Только не расклеиваться! – скомандовал я. – И выше голову, дорогая!.. Слушай, Недич тебе показывал фотографию, ты и вправду не встречала этого человека?
– Никогда, – мотнула головой Йованка. – А куда мы едем?
– К соотечественникам. Хочу пообщаться с одной красоткой в короткой юбке.
– Вот‑вот, – вздохнула несостоявшаяся сотрудница Мамы Хагедушич, – вы, мужики, только об одном и думаете…

С Доротой Ковалек увидеться не удалось. На пропускном пункте полбата выяснилось, что майор Ольшевский объявил меня персоной нон грата и запретил своим подчиненным всяческие контакты со мной. Этот вариант я, увы, не просчитал.
– Придется ждать, – сообщил я Йованке, разворачивая малолитражку. – Дорота может быть источником…
– Наслаждения? – ядовито вставила моя сообщница.
– Информации! – гневно закончил я. – А если ты такая умная, скажи, что теперь делать.
– Нам надо бы вернуться в клинику.
– В ту, которая сгорела?
– В другую, где много врачей. Женщина на улице назвала мне одно имя…
– И ты мне только сейчас об этом говоришь?!
– Извини, из головы вылетело.
Я готов был убить ее. На худой конец, изнасиловать.
– Ну прости, пожалуйста, Марчин! Это из‑за тех воришек. Я тогда чуть с ума не сошла… И потом, не переживай попусту: тот, о ком я узнала, – врач. Он может сослаться на врачебную тайну, а денег на взятку у нас с тобой нет… Ой! – вскрикнула вдруг она, оглядываясь. – Марчин, ты видел джип?
– Джип?
– Ну, зелененький такой, кажется военный…
– О Йезус! Да тут каждая вторая машина военная…
Меня словно бы пронзило той самой моей цыганской иголкой сквозь сиденье! Я чуть не сломал тормозную педаль!
– Зелененькая? – вскричал я. – Ты хочешь сказать, светло‑зеленая, с брезентовым верхом?
– Ты что, сдурел? – испуганно отпрянула Йованка. – Ну да, светло‑зеленая…
Минуты три я сидел, глядя неподвижным взором на приборную доску перед собой.
– Это что, так важно? – осторожно спросила Йованка и вдруг еще раз ойкнула. – Ну и дура же я! Слушай, а я ведь видела эту машину раньше…
– Мы оба ее видели, – мрачно подтвердил я. – Там, на перевале…
– И на перевале, – растерянно кивнула она. – И на пограничном переходе в Венгрии.
Я медленно тронулся.
– Ты не помнишь, кто в ней сидел? Сколько их было?
– А черт его знает! Ты думаешь, за нами следят?
– Не знаю… Холера!.. Слушай, и я тебе кое‑что не рассказал. Я вчера звонил Славеку Доляте. Так вот, он сказал мне, что неподалеку от дома Куровского видели похожую автомашину. Заведено дело об убийстве, полиция зашевелилась, ну вот и нашли паренька, который подходил к стоявшему на улице светло‑зеленому автомобилю с брезентовым верхом. Он даже спросил у водителя, какая марка, а тот его послал… ну, сама знаешь куда. Паренек обиделся. Теперь он у Хыдзика ценный свидетель…
– Боже! – Йованка сплела пальцы рук на шее и задумалась. Очнулась она только в Добое: – Марчин, поищи почту.
– Хочешь послать открытку Ромеку?
– Хочу попросить телефонную книгу. Нам нужно узнать адрес доктора Булатовича.
Проклиная все на свете, я с трудом развернулся на узенькой городской улочке. Зато у почты – она находилась на центральной площади Добоя – никакой тесноты не наблюдалось. В предобеденный час площадь была пуста.
Адрес доктора Булатовича оказался только в старой, еще довоенной телефонной книге.
– Ну вот! – Йованка ткнула пальцем в страницу. – Он живет в Маглае. Я даже помню ту улицу, мы проезжали по ней.
– Ты же ничего не помнишь, – не сдержался я, с тоской представив себе обратную дорогу.
– Сегодняшнее утро хорошо помню.
Через полчаса мы снова были в Маглае. Доктор Булатович жил в небольшой вилле, окруженной старым садом. И дом, и сад выглядели запущенными. О небритом старичке, открывшем нам двери, можно было сказать то же самое. Свитер на нем был заношенный, брюки в застарелых пятнах.
– Это он, – жарко шепнула мне Йованка после короткого разговора с доктором. – Ну, с Богом, Малкош!
Я начал с того, что предъявил удостоверение. Доктор даже не заглянул в него. Мы прошли в большую прихожую, такую же запущенную, как ее хозяин. Все в ней было старое – и мебель, и обои, и кот, дремавший в ободранном кресле. Этот негодяй, изодравший когтями всю мягкую мебель в холле, возможно, видел во сне другие времена и совсем другую жизнь.
– Я частный детектив, – сообщил я доктору. – Я ищу тех, кто помнит одну женщину. Она лечилась в вашей клинике, доктор, весной девяносто шестого.
– В моей? А вы ничего не путаете?… Это у доктора Стояновича была частная клиника. Я в ней действительно подрабатывал, но лучше бы вам обратиться к господину Стояновичу, я уже старый, я мало что помню…
– А где его можно найти?
– После того как клинику сожгли, он уехал, кажется, в Хорватию.
– Но пожар, как мне показалось, случился недавно, а в девяносто шестом клиника еще работала…
– Еще как работала! – согласился доктор. – У нас было много раненых. Мины, грабежи, знаете… А я хирург. Пока воевали, Стоянович и его клиника были нужны всем. А после войны люди пошли молиться, одни в мечети, другие в церкви. Богу не нужны гинекологи, молодой человек. Клинику сожгли…
– Я спрошу его об окнах, – тихо сказала Йованка.
Она взяла лежавший на столе карандаш и газету, на полях которой начала рисовать. И чем дольше это продолжалось, тем удивленней становилось лицо доктора.
– Вы тоже лежали в нашей клинике? Такая решетка была на окнах первого этажа, где палаты «люкс»… Да, и окна там были вот такие, как в старинных замках. Стоянович обожал все изысканное… А что у нее было, у той, кого вы разыскиваете?
– Осколочное ранение головы и, возможно, воспаление легких.
– А как она к нам попала и почему именно к нам?
Мне показалось, доктор Булатович мог и не задавать этих вопросов. Судя по всему, старческим маразмом он не страдал.
– Ее привезли польские солдаты. А почему… Это я и хочу узнать.
– Не проще ли спросить у поляков?
– Я уже спрашивал, – уклончиво ответил я. – Вы помните ту женщину?
Старик ненадолго задумался. Может быть, над тем, не стоит ли ему все‑таки сослаться на слабеющую с годами память. Он смотрел на Йованку и, похоже, действительно не узнавал ее. Или делал вид, что не узнает.
– Была такая, – решился наконец доктор. – Но ею занимался сам шеф. Я только консультировал. Голова, знаете ли, – усмехнулся он, – не совсем по профилю клиники. У Стояновича занимались другими органами. А что касается той девушки, то ей скорее нужен был невропатолог.
– Вы не могли бы рассказать о ней поподробней. Для меня очень важно.
Доктор Булатович глянул на меня исподлобья:
– Догадываюсь. Раз уж вы приехали сюда из Польши… А собственно, почему она вас так интересует?
– Да расскажи ты ему, – дернула меня за рукав Йованка.
И я рассказал доктору Булатовичу об амнезии Йованки, о ее больном ребенке и неизвестном отце, который был единственным шансом спасения Оли. Переводившая меня Йованка держалась молодцом. Ее волнение выдавал только легкий румянец на щеках.
– А почему вам не помогают ваши соотечественники? Дело‑то, по‑моему, благое и совершенно ясное.
– И тем ни менее. Раненая попадает не в городской госпиталь, а в частную клинику. Почему?
Весной девяносто шестого больницы в Боснии уже не были переполнены. Война кончилась. В чем дело, доктор?
Старик пожал плечами:
– Ну… видимо, они не понимали, что делают. Я говорю о миротворцах. – Он усмехнулся и продолжил: – Или как раз наоборот…
– Что вы имеете в виду?
– Ваши военные иногда привозили своих девушек к доктору Стояновичу. Только не раненых, а чтобы проверить…
– Беременны ли они?
Доктор Булатович задумчиво посмотрел на меня:
– Бывало и такое. Но чаще военных интересовало их собственное здоровье. Доктор Стоянович лечил и венерические заболевания… Она что, действительно ничего не помнит, ваша женщина?
– Помнит, как к ней в палату приходил польский солдат. В вашу клинику доступ был свободный?
– Не сказал бы, – покачал головой доктор. – Кажется, я помню этого поляка. – Он подумал и добавил: – И девушку… Минно‑взрывная травма, глубокий шок, да к тому же сильное физическое истощение. Она была вся в грязи и бредила…
– Кто ее привез.
– Да вроде бы военные… Да‑да! Три солдата.
– С ними не было офицера?
Доктор развел руками.
– Вы не разговаривали с ними?
– Ну как же! – оживился доктор Булатович. – Офицеры, как правило, владеют английским, а трое двух слов связать не могли. И по‑сербски они не говорили… Я вспомнил! Старшим у них был сержант. А тот, который приходил к пациентке, кажется, был капралом.
– И часто он бывал у нее?
– Помилосердствуйте, столько времени прошло!.. Да, ходил. Медсестры судачили о нем… О тех двух девушках тоже. Их ведь было двое, молодой человек.
– Двое?!
– Двое, двое, я отлично помню. Я ведь принимал их. Та, вторая, в тот же день сбежала из клиники. У нее было касательное ранение бедра. Пулевое. Ничего страшного, большая царапина по сути дела. Ей только сделали перевязку и ввели противостолбнячную сыворотку.
– У нее было пулевое ранение? Вы не ошиблись, доктор, не осколочное?
Доктор Булатович укоризненно покачал головой:
– Молодой человек, память, пожалуй, единственное, что у меня еще не отобрали. Этот дом уже фактически не мой… – Старик тягостно вздохнул, зашаркал к креслу. – Она была плоха, очень плоха, – пробормотал он, с трудом садясь в него.
– Кто, та, которая сбежала? – Честно говоря, я запутался: слишком много девушек сразу толклись в моей голове в эту минуту.
Доктор Булатович удивленно поднял брови:
– Да нет же, та, которая осталась.
– А та, другая, она нуждалась в госпитализации?
– Я бы сказал, что ей был необходим постельный режим. И костыли. Нога у нее была вывихнута. А рана начинала гноиться, нужно было колоть антибиотики…
– То есть сама она убежать из клиники не могла.
– Без чьей‑то помощи? Исключается.
– Она тоже была грязная?
– А вас удивляет? Их ведь, насколько я помню, подобрали на минном поле.
– Меня удивляет другое: почему их повезли не в полковую санчасть, а к доктору Стояновичу. У нас в полбате тогда был отличный хирург.
Старик задумался:
– Да, тоже странно…
– А вас еще что‑то удивило?
Доктор Булатович ответил не сразу.
– Знаете, когда ее раздевали в операционной, у нее нашли… – Старик замолчал. По глазам было видно, что он колеблется.
– Нашли драгоценности? – подсказал я.
Доктор облегченно вздохнул:
– Вы знаете об этом? Слава богу!..
Сбоку от меня стояла не женщина, а некий персонаж из фантастических романов – человекоподобный биоробот‑переводчик с восковым лицом, пустыми глазами и неживым голосом. Я понял, пытку нельзя затягивать надолго.
– Видите ли, доктор, ваша бывшая пациентка моя… ну, как бы вам сказать…
Теперь уже доктор Булатович пришел мне на помощь:
– Ваша гражданская жена?
Я не стал возражать против его версии.
Повеселевший старик бодро потер сухонькие ладони:
– Хорошо, значит, вы и без меня все знаете! Я ведь хирург, а не гинеколог. Не скрою, меня просто шокировал способ хранения ее… побрякушек.
Доктор покосился на Йованку и замолчал. Моя переводчица о чем‑то спросила старика, он ответил. Йованка энергично возразила.
– Доктора Булатовича смущает мое присутствие, – пояснила моя бледная как смерть спутница. – Я сказала ему, что я тоже детектив, что мы с тобой работаем вместе…
Я поспешил подтвердить наглое вранье. Лицо мое было до такой степени невозмутимо, что у доктора отпали последние сомнения.
– В общем‑то это врачебная тайна, но вам я скажу, – начал он. – На ней было множество синяков, причем более раннего происхождения, чем рана на голове. Ну, знаете, словно бы ее крепко побил муж. Ноги у нее были стерты до волдырей, до крови. Два пальца сломаны. На запястьях и щиколотках у пациентки имели место кровавые потертости. Почти все ногти у нее на руках были обломаны, бедра в ссадинах, а тело натерто каким‑то жиром, поверх которого были грязь и засохшая кровь. Были содраны колени и локти. На правой лопатке имелся порез, опять же более поздний, чем синяки… Однажды на Адриатике мне пришлось перевязывать попавшую в шторм купальщицу, так вот у нее были похожие повреждения тела. Упаси бог, я не хочу сказать вам, что пациентка купалась, перед тем как подорваться на мине – по весне довольно‑таки сомнительное удовольствие в наших краях, но что было, то было… Ну и еще одно, если уж говорить о том, что бросилось в глаза: кто‑то очень плохо побрил ее…
– Голову?
– Не только. У нее были выбриты подмышки и промежность, и так небрежно, что я просто не знаю, как она ходила после этого. Разве что в раскорячку, вот так… – И старый доктор, легко поднявшись с кресла, наглядно продемонстрировал, как это должно было выглядеть.
На Йованку я боялся даже взглянуть. К счастью, она сама подала голос:
– А белье, какое‑нибудь белье на больной было?
– Хорошо, что вы напомнили! – обрадовался старик. – Нижняя рубашка на ней была надета на левую сторону, такая обыкновенная, розовая, а трусики…
– Что трусики?
– Ну, знаете, стриптизерши носят такие, на завязочках, чтобы они снимались легче… Да‑а, вспомнил! На ней была военная форма и шерстяное одеяло на плечах.
Настала и моя очередь удивиться:
– Вы говорите, на плечах? Разве ее не принесли на носилках?
– Нет, молодой человек, в том‑то и дело, что она была на ногах. Бредила, была практически без сознания, но в приемную вошла сама…
Йованка прерывисто вздохнула.
– А сколько, по‑вашему, ей было лет? – спросил я.
Доктор Булатович с сочувствием взглянул на меня:
– Эх, друг мой… Женский возраст, знаете ли, хитрая материя… Ну что я вам могу сказать: была уже не молоденькая девушка, а зрелая сильная женщина. Другая бы и не вынесла все то, что с ней случилось.
– Вы хотите сказать…
– Я уже сказал вам, – перебил меня старик, – что она подверглась насилию, и очень жестокому насилию. Вполне возможно, что пережитый ею шок стал причиной упомянутой вами амнезии. Чаще всего люди забывают то, чего не хотели бы помнить сами… Ваша подруга, молодой человек… у нее с головой все в порядке?
Стало слышно, как чирикает севший на карниз окна воробей. Доктор, склонив голову набок, ждал моего ответа.
– Как вам сказать, доктор, – вздохнул я. – Она очень сообразительная. Временами даже умная… Но бывают моменты…
– Это пройдет, – утешил меня доктор Булатович. – Время, знаете ли, самый лучший лекарь. Рано или поздно ваша подруга все вспомнит… И благодарите Бога, что ей было не восемнадцать, молодая девушка просто сломалась бы психически.
– Доктор, меня не интересует ее возраст, – попытался объяснить я. – То есть он меня интересует, но только из чисто практических соображений…
– Вы собираетесь на нее жениться? – добил меня повеселевший старичок.
– Да нет же… То есть в смысле… – «О Йезус!» – простонал я про себя. – Мне просто необходимо знать, сколько ей лет. Это поможет в поисках.
– Понимаю, понимаю, – закивал мудрый доктор Булатович. – Видите ли, даже в нормальных условиях трудно, а подчас и просто невозможно определить возраст женщины. А если учесть состояние, в котором ваша больная находилась… Н‑не знаю, молодой человек. Скажем так: ей было лет двадцать семь – двадцать восемь… Возможно, тридцать… А на сколько лет она сейчас выглядит?
И снова стало тихо, так тихо, что я услышал, как из крана в кухне доктора капает вода.
– Лет на двадцать пять, – отчаянно солгал я. – Нормально выглядит… То есть очень хорошо.
Если б кто‑то и захотел повернуть в этот момент мое лицо в сторону Иованки, без бульдозера у него ничего бы не получилось. Я попытался сменить тему:
– А та, вторая девушка, она жива?
Доктор покачал головой:
– Я слышал, она погибла. Кто‑то из сестричек знал ее, не помню кто, но мне говорили, чуть ли не в тот же день.
– А вы не могли бы вспомнить, кто именно. Это очень важно.
– Я понимаю, – согласился доктор. – Ничего не могу обещать, но попробую… Загляните ко мне вечерком.
– Ну и самое последнее, доктор. Какого цвета волосы были у той вашей пациентки?
– Вы хотите сказать, у пациентки доктора Стояновича? Черные, – улыбнувшись, сказал доктор Булатович. – Я бы даже сказал, очень черные. Ну вот такие же, как у вашей спутницы…

– Что с тобой? Ты неважно выглядишь…
– Со мной все в порядке. В полном порядке! – сердито отрезала Йованка.
– Там, в багажнике, у меня есть бутылка «люксусовой», сделай глоточек, помогает.
– Повторяю для непонятливых: отстань! – с трудом сдерживаясь, прошипела она.
Я показал пальцем на багажник и вылез из «малюха».
Телефон был занят не в меру говорливой мамашей: одной рукой она держала трубку, другой качала коляску с вопившим во все горло младенцем. Пока я дожидался очереди, в машине, похоже, что‑то произошло. Еще недавно смертельно бледное лицо моей спутницы подозрительным образом порозовело. Йованка стояла у машины с эмалированной кружкой в руке.
Глаза у нее были зажмурены, голова запрокинута в синюю высь. Судя по всему, одним глоточком она не ограничилась. Ужаснувшись, я начал телефонный разговор в темпе стрельбы из «Калашникова»:
– Это полбат? Говорит двоюродный брат пани Ковалек. У меня кончается телефонная карточка. Найдите пани Ковалек. Срочно! Я перезвоню через пять минут. Спасибо.
По моим расчетам, второй звонок можно было сделать не раньше, чем минут через десять. Мою телефонограмму принял какой‑то откровенно зевавший в трубку засранец. К тому же двоюродная сестра была нормальной женщиной. «Это еще плюс пять – семь минут!» – подумал я с тоской. В течение пятнадцати минут Йованка трижды прикладывалась к кружке. Когда она собралась сделать это в четвертый раз, я заскочил в телефонную будку, чуть не сбив с ног попавшуюся мне под ноги бабулю.
– Подхорунжий Дупереля слу…
– Это я!.. Ну кто‑кто – молочный брат пани Ковалек… То есть двоюродный, холера!.. Вы нашли ее?
– Одну минуточку!
Нет, от радости я не подпрыгнул. К телефону мог подойти и майор Ольшевский, разгадавший незатейливую комбинацию. Или, что еще хуже, предупрежденный вышеупомянутой пани.
Но, к великому моему удивлению, ответила журналисточка:
– Алло, это ты, журавлик?
– Я, моя лягушечка! Буду краток: нужно поговорить с глазу на глаз, мы можем сейчас встретиться?
– Где?
– А куда ты в состоянии добраться без помощи армии?
– У меня есть машина. Красная «астра».
– Бинго! Как раз в цвет! Найди на карте деревню Црвена Драга. Вот там и встретимся.
Я вернулся к машине. Йованка уже сидела в ней. Бутылка, лежавшая у нее на коленях, пустой еще не была.
– Хватит пить, – сказал я. – Это водка, а не минералка.
– Ой, правда? А я и не заметила!.. А наши не проезжали?
– Какие еще наши?
– Ну в светло‑зеленом джипе? – Язык у Йованки еще не заплетался.
– Прекрати комедию! И это… И не надо делать опрометчивых выводов!
– Опрометчивых? Из чего?
– Из того, что рассказал старик Булатович.
– Каких, например?
– Сама знаешь, – увернулся я от ответа. – И вообще, он был прав: тебе не нужно было слушать все это. Ну мало ли откуда могли взяться синяки?
– А может, это и не синяки вовсе? – Йованка смотрела на меня с откровенной издевкой. – Может, это… ну, скажем, засосы? Может, я была любительницей экстремального секса в угольном погребе? Оттуда и синяки, и всякие там царапины… Жаль, черт побери, что я все‑все на свете взяла и позабыла. А то бы я такое показала в постели своему дорогому Ромеку! Слушай, он бы и думать забыл про свои сраные теплицы с редиской и луком! И с деньгами бы у меня проблем не было…
Мне стало тревожно. Женщины таких габаритов, как правило, пьют водку стаканами. Спиртное в бутылке уменьшалось на глазах.
– Йованка, послушай, – взывал я к ее разуму. – Я понимаю, что все это страшно, но ты же выжила… И потом, Оля!.. Оставь в покое водку, ну хотя бы до вечера! Я ведь за рулем!.. Не пей, говорят тебе!..
– А я пью? – Она опять приложилась к кружке. – Ты прав, женишок. Мало ли что было там, на войне. Все прошло и забыто, а в моем случае – забыто напрочь. Спасибо Тебе, Боженька! Да и что такого случилось, если разобраться. Ну изнасиловали, ну поизмывались!.. Но ведь такое выпало пережить тысячам боснийских женщин… И потом, кто знает, может, мне понравилось? Может, я по натуре своей – курва…
– Йованка!..
– Что «Йованка»? Все мы курвы, детектив Малкош! А вы – кобели!.. Слушай, попалась бы тебе такая, как я, в лесу на Печинаце, ты что, не воспользовался бы? А если б я потом родила от тебя, интересовала бы судьба твоего выблядка?… А почему его должна интересовать?
– О ком ты?
– О том, кого мы зачем‑то ищем!..
Она уронила голову на грудь и замолчала. Господи, какое счастье, когда пьяная женщина замолкает наконец!.. До самой Црвеной Драги Йованка больше не произнесла ни слова. Опустив стекло, она позволила ветру выдувать из себя излишние градусы. А может быть, мысли, которые ей и трезвой не давали покоя. И лишь когда я свернул к знакомому зданию с решетками на окнах, Йованка вяло удивилась:
– А это еще зачем?
– Хочу спросить о тех ночных идиотах.
– Не верю я Недичу…
– У него добрый пес. Не бывает, чтобы добрые псы были у злых людей.
Усташ оказался не только доброй, но и чуткой полицейской собакой: я еще не вылез из машины, когда он уже шел по дорожке, подметая ее большущим хвостом. Кобель улыбался широкой улыбкой, чего нельзя было сказать о двух подчиненных сержанта, стоявших на крыльце. На меня они смотрели довольно‑таки хмуро. Когда я спросил полицейских по‑сербски, на месте ли начальник, они переглянулись и сделали вид, что не поняли меня. Усташ оказался намного сообразительней: призывно гавкнув, он затрусил на задний двор.
– Недич там? – спросил я боснийских ментов, и они одновременно кивнули, а когда я пошел следом за псом, спустились с крыльца и перекрыли мне путь к отступлению. Широко расставив ноги, они встали посреди двора с совершенно непроницаемыми лицами.
– Здесь? – спросил я Усташа у дощатого сарая, практически скрытого от посторонних глаз кустами бузины.
Пес мотнул хвостом и вошел в приоткрытую дверь. Я последовал за своим провожатым.
Мило стоял у столба, на котором висела конская упряжь: удила, уздечки, хомут… Лошадьми в сарае уже и не пахло. Пахло кое‑чем другим, куда менее приятным. Горелым человеческим мясом, как мне показалось.
– У меня для вас две новости, – сказал сержант Недич, глядя на меня сквозь прорезь прицела несколько устаревшего, но очень внушительного с виду нагана образца 1895 года. – Одна плохая, другая почти хорошая. С какой начинать?
– Если легкая и быстрая смерть, по‑вашему, хорошая новость, начинайте с плохой, сержант.
– С плохой? Проше пана! – Недич с ловкостью фокусника высыпал патроны из револьвера на пол и кинул его мне.
Наган я поймал с поразившим меня самого проворством. Мне почему‑то показалось, что сержант дорожит своим раритетом и крайне огорчится, увидев его лежащим в конском навозе.
Сержант Недич улыбнулся и вынул из кобуры своего «стечкина».
– Ах вот оно что! – запоздало сообразил я. – Из револьвера кого‑то грохнули, и теперь на нем мои отпечатки…
– А потому у меня есть все основания застрелить вас? – Недич покачал головой. – Вы ошибаетесь, пан Малкош. Если б я хотел убить вас, я бы уже давно сделал это.
Я положил наган на стоявшую у стойла бочку из‑под керосина и только в этот момент увидел, что мы с Недичем в сарае не одни. В стойле лежал обнаженный по пояс бородач. Руки его были связаны за спиной вожжами, шиколотки ног обмотаны электропроводом.
– Если у вас возникнет желание рассказать об увиденном полиции миротворцев, предупреждаю: я обвиню вас в убийстве, Малкош. Отпечатки на орудии преступления есть, жертва тоже…
– Йезус! Это не тот, у кого была сломана ключица?
– Тот самый. Так что я не думаю, что ваши отпечатки мне понадобятся.
– Вы не отвезли их в Добой?
– Чтобы они там потребовали адвоката? Адвокат посоветовал бы этим олухам держать язык за зубами… Зачем мне сложности, пан Малкош? Мне всего‑то и нужно знать, кто они такие и зачем напали на вас. Такое у меня, знаете ли, нездоровое любопытство.
Бородач дернулся, застонал.
– Действительно нездоровое, – пробормотал я. – От такого любопытства, похоже, умирают, сержант…
– Вы еще не услышали хорошую новость, капитан. Напавшие на вас – мусульмане. Они пришли оттуда – из‑за реки…
– И что из этого следует?
– Знаете, есть такая пословица: «Враг моего врага – мой друг». У этих типов, должно быть, есть повод не любить вас. А следовательно, мы с вами союзники, пан Малкош. О вашей спутнице речь пока не идет.
– Вот как? Но почему?
– Пани Бигосяк для меня – большой знак вопроса. – Полицейский пнул ногой лежавшего в луже крови пленника. – Красавец говорит, не знает, зачем она понадобилась шефу. Но кое‑что он все же сказал. Они не должны были убивать пани Бигосяк, а относительно вас у них были другие инструкции. Чувствуете разницу?
– Они хотели убить меня? – (Ресницы у бородача дрогнули.) – И он вот так просто взял и сказал вам об этом?
– Вы думаете, я пытал его? Ну какая же это пытка! Я всего лишь втолковал ему, что терпеть не могу киллеров.
– С помощью электротока?
Сержант Недич удивленно воззрился на меня:
– Видите ли, Малкош, я полицейскую академию не заканчивал, а потому у меня в голове мозги, а не говно. Я считаю, убийц нужно расстреливать. И расстрелял одного. Из нагана, заметьте…
– Но они же не убили меня?
– Но собирались убить! В Библии сказано, что одна только мысль о грехе – величайший грех… А вы думаете по‑другому?
Его серые глаза похолодели.
– Честно говоря… – Честно говоря, я не знал, как я думаю.
Выручил умница Усташ, сунувший свою огромную башку мне под руку. Его карие глазищи лучились греховным помыслом: он хотел, чтобы я немедленно почесал его за ухом.
– На большой войне, – тихо сказал Недич, – ваши соотечественники тоже не церемонились с бандитами, они не вели их за ухо в гестапо. Бандитов и убийц расстреливали в Варшаве на месте… Вы считаете преступниками тех, кто вершил такой самосуд?
– Я не считаю, но есть и такие, которые думают по‑иному.
– Знаю, – усмехнулся сержант Недич. – И у нас есть такие, которые махали платочками вслед американским «томогавкам». К счастью, дядя Сэм не Господь Бог. Вряд ли ему ведомо, что в старой конюшне негодяй Недич попирает священную демократию и права человека… Кстати, вы напрасно думаете, что я пытал этого бандита с помощью электротока. Электричества здесь нет. Да и зачем оно, когда есть зажигалка?… Нет и хозяйки конюшни, тетушки Обрадович. Ее убили мусульмане. Ее и еще пятнадцать жителей Црвеной Драги. Вот здесь, на этом дворе… – Недич щелкнул курком «стечкина». – А вот теперь решайте, пан Малкош. Одно из двух: либо я отпускаю красавца, и он возвращается в Црвену Драгу мстить за товарища, либо я привожу приговор в исполнение.
Пес настойчиво толкнул мою безвольно отвисшую руку. «В хорошенькую историю ты влип, капитан!» – тоскливо подумал я.
– И если я скажу, как в Библии: «Не убий», вы не…
Сержант не дал мне договорить:
– Послушайте, я расскажу вам кое‑что о нынешней Боснии. По ту сторону границы его отпустят еще до того, как вы закончите давать показания. Здесь, у нас, он посидит за решеткой подольше. Но поскольку судьями будут сербы, в один прекрасный момент появятся наши западные друзья, которые вежливо попросят незамедлительно перенести судебное разбирательство на территорию Хорватско‑Мусульманской Федерации. Мы ведь, сербы, не сможем быть беспристрастными в этом деле…
– И что вам нужно от меня, сержант, помочь убить его?
– Вы должны забыть эту конюшню.
– А если не получится?
Сержант Недич развел руками:
– Я убил его дружка. Значит, либо я сейчас убью его, либо он убьет меня, моих ребят‑полицейских и вырежет всех моих родственников… Выбора у меня, в сущности, нет. Не скажу, что я большой любитель стрелять кому‑то в затылок, но зато я не посажу этого головореза на электрический стул, как это сделали бы ваши американские союзники. Убей убийцу – вот самое древнее и самое действенное правило самообороны. Если я не убью его, Малкош, никто мою мать кормить не будет. Никто не будет кормить мою бабку, племянника и пса… Я знаю, кто послал этих двоих. Знаю, это дело само собой не рассосется. Либо мы их, либо они нас. Вы отсюда уедете, и вас, может быть, оставят в покое. А мне уезжать из Боснии некуда… Вы думаете, мы убиваем друг друга потому, что нам нравится? Если б хотя тысячную часть того, что свалилось на нас с неба в виде американских бомб, выдали бы нам деньгами, если бы нам дали работу или открыли границы, уверяю вас – охотников пострелять резко поубавилось бы…
Сержант Недич замолчал, выжидающе глядя на меня. По толевой крыше сарая застучали редкие дождевые капли.
– Кто он? – спросил я. – Кто приказал убить меня?
Недич горько усмехнулся:
– Мне пришлось застрелить раненого, чтобы узнать хоть что‑нибудь… Бородатый – личность известная. Во время войны он расстреливал гражданских сербов. Стариков поубивал, а молодых девушек увел в лес. Тел их так и не нашли…
– Вы не ответили на мой вопрос, сержант.
– Информация дорогого стоит…
Я оценил в уме свои активы. Много времени у меня не заняло.
– Могу дать слово: буду держать язык за зубами.
Сержант покачал головой:
– Маловато, пан Малкош.
– Это все, на что я сейчас способен.
– Ну что ж, – задумался сержант. – Кое‑что мне действительно известно. Я узнавал о тех трех поляках, погибших на Печинаце. Я и сейчас считаю, что погибли они по глупости. Но эти ребята и их офицер чуть раньше спасли пастуха и его коров, залезших на минное поле…
– Вот тут вы совершенно правы, сержант, это была непростительная глупость. Шел дождь, вертолеты не летали, а мальчишка даже не был ранен. Пару часов он еще смог бы посидеть на мине.
– Ну, что было, то было.
– Но пастушок, кажется, был мусульманином…
Недич досадливо махнул рукой:
– Да разве в этом дело!.. Короче, Малкош, я хочу, чтобы перед отъездом вы рассказали мне о результатах своего расследования. Договорились?… Ну и отлично! А того типа, которому вы почему‑то очень не нравитесь, зовут Зульфикар Мехчич.

– Зульфикар Мехчич, политик?! – Небесно‑голубые глаза Дороты Ковалек увеличились в размерах, свидетельствуя о том, что они могут стать еще больше и неотразимее.
– Он самый. – Я хотел для наглядности ткнуть пальцем в предвыборный плакат Султана, но не нашел его среди других на стене дома. И ничего удивительного не было: мы находились на территории Республики Сербской.
– Я знаю Мехчича, – пробормотала журналистка. – Но только я не понимаю…
– Вот и я тоже. – Я не собирался отдавать инициативу. – Пока это всего лишь версия. Вот если б вы, пани Дорота, договорились с ним встретиться…
– Я, одна?
– Ну, разумеется, в моем присутствии. – (Сидевшая позади меня Йованка заерзала, «малюх» качнулся.) – Если б вы смогли устроить встречу, я бы простил вам вашу гнусную статейку.
Фирменные ресницы взметнулись.
– А в чем, собственно, дело? Могу я знать, во что вы собираетесь впутать меня?
– Говори, Малкош, – прошипела мне в затылок Йованка. – Я бы тоже кое‑что хотела узнать. Я что, я с вами не пойду?
– Пойдешь, – вздохнул я. – Мне бы очень хотелось видеть его глаза, когда пани редактор представит тебя своей переводчицей.
– Зовите меня просто Доротой, – сменила гнев на милость явно заитересовавшаяся Златовласка. – Ну раз уж мы заодно, я, конечно, попробую, только получится ли? Во‑первых, я его просто видела один раз на собрании избирателей, а во‑вторых, у него охрана. И потом, знаете кем он был во время войны?
– Знаем, – мягко сказал я.
– Пани редактор права. – Сухим тоном Йованка явно давала понять, что протянутая ей рука дружбы не замечена. – Мы только зря потратим время. Уверяю тебя, этот гад и бровью не поведет, если узнает меня.
– Но ведь он тоже, я надеюсь, человек, – не согласился я. – Разрешите представиться: пан Марчин Малкош, специалист по задаванию хамских вопросов. Если хотите, сотрудник польского оппозиционного еженедельника «Нет». Только имей в виду: там, где мы встретимся, должны быть люди, по возможности как можно больше людей…
– Ах вот как? – Улыбка на лице Супердвадцатки несколько поугасла. – А позвольте узнать, зачем?
– На всякий пожарный случай, как любит говаривать мой друг Славек Долята.
Журналистка призадумалась. Несколько обеспокоило меня то, что она смотрела на Йованку, от которой прямо‑таки веяло сибирским холодом.
– Так вот. – Дорота Ковалек перевела взор на меня. Глаза у нее были как две ледышки. – Если уж я это и сделаю, то с одним условием…
– Господи, и тут условия, – вздохнул я. – Я слушаю тебя, Дорота.
– Любопытство – мое ремесло. Я хочу знать, что вы здесь делаете.
– Все хотят знать, что мы делаем здесь, – констатировал я. – Слушайте, когда вернемся домой, я возьму отпуск и напишу приключенческую книгу о том, что мы тут понаделали.
– Надеюсь, заручившись моим согласием? – сухо поинтересовалась Йованка.
И опять я не смог выдержать ее взгляда.
– Я отдам тебе часть гонорара, – пообещал я. – Нет, весь гонорар!.. Слово офицера!
Своим выдохом она чуть не отморозила мне щеку. При этом то, что находилось у нее под рубахой – несколько тесноватой, замечу, – высоко приподнялось и опустилось. Я перевел взор на два куда более скромных бугорка по соседству.
– Хорошо! – согласился я. – Но только когда все закончится.
Дорота взглянула на Йованку и торопливо кивнула в знак согласия.

– Но как он узнал о Мехчиче? – Голос Йованки был полон сомнения. Она все еще дулась на меня, о чем, впрочем, уже забывала время от времени. – Ему сказали эти бандиты?
– Это сказал мне сержант.
– Не верю я менту! – в очередной раз вспылила Йованка. – Да ты и сам ему не очень‑то веришь. Однорукий действительно мертв?
Я пожал плечами:
– Так утверждает Недич…
– Они с Султаном стоят друг друга! Недич – страшный человек…
– Потому что он не берет взяток?
Она зашипела, как проколотая хулиганом резина:
– Прекрати ерничать! Ты не видишь, ее уже нет в машине!.. И не надо так гнать, экономь бензин.
Я притормозил. Впереди, метрах в трехстах, показался полосатый шлагбаум. Наученный горьким опытом, я решил подъехать к нему со скоростью двадцать километров в час.
– А при чем здесь Дорота? – как бы между прочим спросил я, протирая ветровое стекло тряпочкой.
Ответ Йованки, так и не пересевшей с заднего сиденья, искренне удивил меня.
– Я же вижу, как ты на нее смотришь! – воскликнула она.
– Я?! На нее?… Ну знаешь!.. Послушай, временами ты ведешь себя как старая занудная жена.
– Потому что я и есть старая! И я жена!.. Слава богу, не твоя.
– Больше я никогда не дам тебе алкоголя.
У меня были основания для такого заявления. Когда я вернулся из конюшни тетушки Обрадо‑вич, Йованка пила уже из горлышка.
Я остановил малолитражку у польского чек‑пойнта. Лицо у капрала, подошедшего к машине, было озабоченным.
– Пан Малкош? – козырнул он. – Сожалею, но я не смогу пропустить вас на территорию Мусульмано‑Хорватской Федерации.
– На каком основании, капрал?
– Приказ начальства. Оповещены все пограничные посты. Мое дело маленькое… – Наклонившись ко мне, капрал виновато улыбнулся: – Мне действительно очень жаль.
Похоже, он говорил правду, мало того, был готов хоть чем‑то помочь мне.
– Кому я могу пожаловаться? У вас есть радио?
– Лучше бы вам уехать, пан капитан, – тихо сказал капрал. – Я должен задержать вас при малейшей попытке… Ну, сами понимаете.
Я уже начал разворачиваться, когда Йованка схватила меня за плечо:
– Смотри, Марчин!
И действительно, было на что посмотреть! Стреляя выхлопной трубой, к чек‑пойнту мчался светло‑зеленый джип с брезентовым верхом.
– Их только не хватало! – пробормотал я, пытаясь выбраться из кювета. Не сразу, но мне все же удалось это сделать.
– Капрал! – окликнул я уходившего к укрытию дежурного. – Как говорится, долг платежом красен. Видите вон того громко пукающего динозавра? Рекомендую внимательно осмотреть его… Слышите, капрал, самым тщательным образом. Не исключено: в машине взрывчатка!..
Капрал, поначалу несколько растерявшийся, быстро сообразил, что к чему.
– Рядовой Молек, к бою! – скомандовал он пулеметчику, ковырявшему в носу у амбразуры укрытия. – Гонсеровский, Ежина, задержать нарушителя!
Водитель странного джипа (а это был экзотический румынский АРО) слишком поздно почувствовал неладное. Машина вильнула, грохнула глушителем, что больше насторожило находившихся на чек‑пойнте солдат, и остановилась у самого шлагбаума. Наконец‑то я разглядел людей, сидевших в ней. Было их трое. Одеты они были в камуфляжные комбинезоны и, что характерно, одинаково давно не бриты, в точности как тот тип, который собирался зарезать меня. Было впечатление, что они только спустились с гор, где либо валили без лицензии лес, либо разбойничали. Моему капралу они сразу же не понравились. Через десять секунд трое боснийцев стояли у джипа, широко расставив ноги и положив руки на капот. Подчиненные капрала приступили к тщательному осмотру подозрительного джипа.
Армия меня в общем‑то не любила. И в то же время в армии служили бывшие коллеги‑офицеры, некоторые были моими хорошими друзьями. Их подчиненные не стали бы портить кровь однокашнику и собутыльнику своих непосредственных начальников. Плохо же вы тогда знаете нашу армию, панове!.. Короче, капрал – дай ему Бог здоровье и еще одну лычку на погоны! – выполнил мое распоряжение. Видели бы вы глаза водителя джипа, время от времени метавшего взгляды в меня! Они проносились мимо, как убийственные удилища Йованки. «Ты – труп! Я убью тебя!» – телепатировал мне босниец. И я вынужден был принимать к сведению эту информацию.
– Капрал! – крикнул я. – Если у них в багажнике есть газовый баллон, внимательно проверьте его. Газ, как известно, взрывается, если его умеючи поджечь!..
С этими словами я покинул место происшествия. Никто не попытался остановить меня: ни солдаты, ни движок моего верного «фиата‑126П», серенького, с пятном грунтовки на левом крыле. Что же касается моей боевой подруги, она сидела не шевелясь, и лицо у нее было бледное от выпитого и пережитого.
Когда мы отъехали километров на пять, Йованка наконец пришла в себя.
– Не гони так, меня мутит, – простонала она.
– А если у них ничего не найдут? Ты хочешь, чтобы эти дровосеки догнали нас?
Йованка нахмурилась. После минутного раздумья она заявила мне:
– Он знает. Он знает, что ты знаешь о нем.
– И я знаю. Знаю, что он знает, что я знаю о нем. – Я немного сбросил скорость. – И что из этого следует?
– Надо уезжать отсюда.
– Нас не выпустят за пределы Республики Сербской. Во всяком случае здесь, на территории ответственности польского батальона… Да и куда спешить? Днем они не рискнут напасть на нас, а до вечера еще далеко…
– Опять будем ночевать в лесу?
– Неужели тебе не понравилось?
– Ну отчего же! Под одним одеялом с тобой… Слушай, а ты что, любишь брюнеток?
Я удивленно покосился на нее:
– А что, нельзя? Почему?
– Потому что настоящие мужчины предпочитают блондинок! – победно заключила нечесаная кикимора.
– Некоторые блондинки, между прочим, – заметил я после небольшой паузы, – имеют доступ к ценной для нас информации, и некоторым мужчинам по этой причине приходится улыбаться им…
В зеркальце я видел, как сидевшая у меня за спиной брюнетка презрительно усмехнулась и принялась яростно расчесываться.
Я поехал медленней, но и это меня не спасло от ответного залпа.
– А зачем ты мне это говоришь? – вскричала Йованка.
И надо же было случиться такому: ехавший на небольшой скорости «малюх» угодил колесом в колдобину, машину качнуло, и моя собеседница прикусила язык. Дар речи вернулся к ней минут через пять.
– Ты фто, нарофно?! – мычала она, смаргивая слезы. – И воопфе… И вообще, ты ведешь расследование, нечего оправдываться передо мной. Я, например, тоже предпочитаю блондинов. Между прочим, Оля тоже светленькая…
– И я был блондином, правда очень давно, в детстве… Вон и Зульфикар Мехчич блондин, он нравится тебе?
Мы опять угодили в выбоину, но вряд ли этой причиной можно было объяснить последовавшее за моими словами молчание Йованки. Наконец послышался вздох, повеяло волнующим обоняние перегаром.
– Только, ради бога, не надо жалеть меня, – тихо сказала она. – Я не сахарная, я не боюсь, когда мне каплет за шиворот. Я, вообще, думаю…
Очередная дыра в асфальте так и не дала мне узнать, что думает Йованка. А метров через триста мы свернули на грунтовку, которая, взобравшись на холм, сгинула вдруг в траве, не по‑осеннему густой и сочной. Я вылез из машины и осмотрелся.
Впереди, метрах в пятидесяти, среди белых глыб известняка вилась речка. Из‑за облаков проглянуло солнце, сделавшее зелень под ногами неправдоподобной: каждая травинка, каждый листик и цветок были усыпаны бриллиантами, которые не нуждались в оправе. Я представил парочку таких капелек в ушах Йованки и с грустью подумал, что уже давно никому не дарил ничего…
– Ну и зачем мы здесь?
Сказать по правде, на нимфу, которая легко порхает над лужком, прыгая с травинки на травинку, моя работодательница походила мало. Ее сильные, но, как ни странно, стройные ноги, скорее должны были попирать поверженного противника. Во всяком случае, обувь Йованки была вполне пригодна для этого.
– Видишь гору, поросшую лесом? За ней Ежинова Гурка. Капрал Блажейский должен сейчас находиться там.
– Далековато, – покачала головой моя сильфида в армейских башмаках. – Дорога туда есть?
– Есть, но нас с тобой не пропустят. Тут напрямик километра три‑четыре. Правда, когда я был здесь в последний раз, к разминированию еще и не приступали. У тебя хорошее зрение?
– Не жалуюсь.
– Вон там, за речкой…
– Такое белое в кустах? Да это же кости…
– Так точно. Только не кости в кустах, а кусты, которые на костях успели вырасти. Тут сербы перед атакой пустили коров на минное поле… Еще тогда, во время войны.
– Хочешь пойти тем же путем‑? А твой Блажейский стоит такого риска? – Вопрос был, что называется, на засыпку.
– Ну, риск не такой уж большой, к тому же я минер.
– Надеюсь, хороший? А то ведь намучаешься тащить меня, если я опять наступлю на мину.
– А вот это отпадает. Я уже не в том возрасте, чтобы носить женщин на руках. Ты остаешься, кохана.
– Я иду с тобой, – спокойно возразила она.
О, я уже слишком хорошо знал, чем чревато ее спокойствие!
– Исключено, – не очень уверенно заявил я.
– Знаешь, есть две возможности. – Тон Йованки не предвещал ничего хорошего. – Либо ты не подрываешься, а значит, и я, идущая по твоим следам, остаюсь целой и невредимой. Либо ты все‑таки взлетаешь на воздух, и тогда мое присутствие просто необходимо: кто еще придет тебе на помощь, перевяжет и вытащит на своих плечах с минного поля?
– Ну ясно. А дезинфицировать мои боевые раны ты будешь своими горючими слезами…
– Не волнуйся, если у тебя оторвет что‑нибудь жизненно важное, плакать я не буду. Пусть плачет долговязая цапля.
Я возвысил голос:
– Ты останешься здесь!
– Слушай, ты, начальник сраный! – взорвалась черноволосая ведьма. – Ну пошевели ты своей единственной мозговой извилиной. Ты думаешь, я ищу смерти? Да у меня есть Оля, и если она станет сиротой…
– Я военный сапер, – твердым как сталь голосом отрезал я. – Я не подорвусь, не дождешься! А ты подождешь меня здесь.
– И опять же глупо! И что, по‑твоему, я сделаю, когда услышу, как бухнет? Воскликну «Ой!», полюбуюсь полетом твоей оторванной правой ноги, а потом сяду в машину и уеду, так ты себе это представляешь?… – Лицо у Йованки покраснело, она уже почти кричала. – Да я же побегу спасать тебя, кретина, причем самой короткой дорогой! И кто мне предлагает такой вариант? Тот, кто по долгу службы должен беречь меня как зеницу ока! В жопе я видала такую вашу заботу обо мне, пан детектив!
На всякий случай я отступил на шаг. Нет, она и впрямь была сумасшедшая. Чокнутая. Закатить истерику только потому, что ее не берут на минное поле, могла только она, Йованка Бигосяк. Другой такой на свете попросту не было.
Я смягчил тон:
– Мне нужно поговорить с Блажейским.
– А разве я против? Я тебе суточных не плачу, поступай как знаешь. Но почему ты молчишь, почему ты не делишься со мной своими планами?
Сбавила в тоне и она.
– Ну, планы – это слишком громко сказано. Кое‑какие соображения.
Я подошел к машине. Аптечка лежала в багажнике рядом с наполовину опорожненной бутылкой «люксусовой».
– Я должна идти по твоим следам?
– Не по следам, а след в след. Слышала? И в четырех шагах за мной. Там везде трава, смотри в оба… Слушай, ты хоть знаешь, что ты ненормальная?
Йованка загадочно улыбнулась.
Я подобрал лежавший в траве ивовый прут.
– Это щуп, – пояснил я. – Мин может и не быть, но куда пойдем с тобой завтра, их полно… Без миноискателя на Печинаце делать нечего. Блажейский служил в моем взводе, он сапер. На блокпосту в Ежиновой Гурке миноискатель должен быть, это большой блокпост, к тому же он на самой границе с мусульманами, там везде минные поля.
– Мы идем через минное поле, чтобы позаимствовать снаряжение, с помощью которого ходят по минным полям?
– Согласен, попахивает идиотизмом, – вздохнул я. – Армейским идиотизмом. Я сам малость отвык от него. Но именно так мы и поступим, и знаешь почему?… Потому, что так надо.
– Не я, вы все чокнутые, – подумав, сказала Йованка, на чем, собственно, и закончилась наша непродолжительная дискуссия.
Я шел медленно, прощупывая прутом подозрительные кочки и не оглядываясь, вполголоса читая неотступно следовавшей за мной Йованке, а если честно признаться, и самому себе, лекцию по минному делу:
– Безопасней всего открытые места и пригорки. Как правило, мины ставят там, где можно скрыться от вражеского обстрела. Бойся воронок и окопчиков, никогда не лезь в кусты: в них легче всего скрыть растяжку… Одна осколочная мина может положить взвод. Стоит одному олуху задуматься о бабе и задеть ногой маленький, совершенно безобидный с виду проводок или рыболовную лесочку… и все! И нет ребят, нет больше классного сапера капитана Войска польского Малкоша, холера ясна!..
Я остановился у кучи коровьих костей, лежавших в глубокой воронке. Оглянувшись, я увидел, как Йованка замерла, наступив на мой след в точном соответствии с полученной инструкцией. Выглядела она довольно забавно, но было в общем‑то не до смеха.
– Это не от снаряда, – тихо сказал я. – Кто‑то закопал здесь противотанковую мину с взрывателем от обычной пехотной. Или мин было две и большая сдетонировала от малой. Корова не танк, она не должна была подорваться…
– То есть опасаться нужно не только проволочек?
Я отер пот тыльной стороной ладони.
– Тут у вас всего нужно опасаться… Если что, возвращайся по старым следам.
Делая следующий шаг, я постарался примять траву как можно сильнее, но она была крепкая, пружинистая. У речки я оглянулся и увидел, как Йованка бережно распрямляет поломанный мной цветок. А еще я увидел, что старых следов, в сущности, нет: мокрая от дождя трава быстро сохла под солнцем.
– Блажейский служил тут в одно время с твоим Ромеком, – присев на камень, сказал я. – Потом у него кончился контракт, он уехал в Польшу, а через год снова попал в Боснию. Может, он вспомнит что‑нибудь. В казарме перед сном каких только сказок не рассказывают… Он неплохой парень, Блажейский. Был неплохим, когда я знал его…
Ручеек был нешироким, но другой берег оказался топким, прыгать в грязь я не рискнул. Выручил камень посреди течения. Он даже не шевельнулся, когда я ступил на него. Я протянул руку Йованке.
– Сама справлюсь, – отмахнулась она.
Никаких задних мыслей у меня не было, да и быть не могло. Я просто хотел подстраховать свою подопечную. Она сама поскользнулась на проклятом камне, неловко всплеснула руками и начала падать на меня. Если б я не был сапером, я бы расставил ноги пошире и принял в свои объятия подарок судьбы. Короче, я остался стоять, где стоял, а поскольку стоял полуобернувшись, совместное наше падение оказалось неизбежным. Мы рухнули в осоку и грязь, причем я упал на спину, а Йованка всем своим весом на меня. Будь на ее месте худенькая Дорота Ковалек, я бы, вне всякого сомнения, удержал ее. Но случилось то, что случилось, и, слава богу, что свидетелей случившегося, кроме нас двоих, не было…
На какое‑то мгновение я потерял сознание, а когда оно вернулось ко мне, я увидел ее глаза над собой. Они были близко, я разглядел тонюсенькие, как паутинки, морщинки, разбегающиеся на виски. Ее полуоткрытые губы оказались рядом с моими, к ним даже не нужно было тянуться. Я чувствовал тепло ее щеки, ее тела под рубашкой, слышал, как стучит ее сердце вразнобой с моим. А потом она уткнулась носом в мою небритую щеку и выдохнула:
– О господи!..
Она лежала на мне, обнимала меня. Ее волосы щекотали мое лицо. Она дышала мне в ухо, такая тяжелая, теплая, своя… Одним словом, я коснулся губами ее губ и вспомнил вдруг детство, школу, соседку по парте, с которой мы оказались вдвоем в сарае…
– Йованка, – пробормотал я. И вдруг забыл о том, что хотел сказать дальше, а хотел я извиниться по дурости своей и, слава богу, не изви…
– Ты поцеловал меня, Малкош, – шепнула она.
Дыхание у нее было горячее, а груди, лежавшие на моей груди, мягкие, тяжелые и очень теплые. Мы лежали в холодной грязи, рядом с ледяной горной речкой, и одна ладонь моя была на ее голом бедре, на которое летели обжигающие кожу брызги…
Йованка пошевелилась. Что‑то холодное коснулось моей шеи рядом с ухом. Это был ее нос. Она ткнулась носом в мою сонную артерию. На ответный нежный поцелуй это никак не походило…
– Мы промокнем вконец. – Я с трудом выдавил из себя слова.
Нос, ползавший по моей шее в поисках тепла, замер. Губы ее легко коснулись моей ключицы, плеча, подбородка, щеки…
– Ну так давай разденемся, – промурлыкала она.
– Здесь, сейчас?!. – У меня голова пошла кругом. – Ты с ума сошла…
Йованка еще разок поцеловала меня и, вздохнув, начала подниматься. Сначала она, опершись на мое плечо, встала на колени, потом поднялась на ноги… Я едва успел ухватить ее за левую щиколотку.
– Не двигайся, Христа ради!
Наконец‑то я смог перевести дух.
Как ни странно, моя фланелевая рубаха оказалась почти сухой: я упал на большую кочку, поросшую осокой. А ее ковбойку с короткими рукавами нужно было выжимать и сушить. Я встал на ноги и расстегнул пуговицы на рубахе.
– Давай поменяемся, простудишься.
– Ничего мне не будет, – тихо возразила Йованка. – Я уже тебе говорила, я не сахарная. – Она смотрела куда‑то в сторону.
– Ну‑ка давай без разговоров! – Я снял рубаху и протянул Йованке. – Когда вернемся, надо будет разжиться теплой одеждой… Попросим у Дороты.
– И ты думаешь, я смогу надеть на себя ее тряпки? – Йованка рубаху взяла и начала стягивать с себя насквозь мокрую ковбойку, мелко постукивая зубами.

Слева похожая на сказочного зверя гора, поросшая лесом, пожирала змею ползшей с запада грунтовой дороги. Прямо передо м «ой было похожее на перевернутый таз взгорье, а справа высился крутой каменистый откос скалы.
Первого солдата я увидел, когда мы уже почти миновали невысокий хвойный лесок. Сначала я увидел вышку и стоявшего на ней часового, а потом и сам блокпост, довольно‑таки неказистое сооружение из мешков с песком и досок.
Если бы не вышка и мачта с голубым флагом миротворческих сил, случайно забредший сюда грибник мог бы пройти мимо поста, не заметив его. Ежинову Гурку, а точнее сказать, дорогу, проходившую через существовавшее только на топографических картах село, охранял караул поляков. Пост стоял на бойком месте: как раз здесь и ходили через границу нынешние контрабандисты, потому как более глухого медвежьего угла в Боснии попросту не было. Что касается дороги, то ничего, кроме горячей пищи для солдат, по ней уже давно не возили.
Пахнуло жареным луком, рот мой непроизвольно наполнился слюной. День выдался нервным, богатым на события, перекусить мы так и не успели.
Взобравшись на невысокий глинистый откос, я втащил на него Йованку, а когда поднялся с колен, Красавчик – я про себя назвал его так из‑за пижонских, наискось подбритых бакенбардов – в бронежилете стоял в непосредственной близости от нас, с автоматом «узи» наперевес. В каком он был звании, понять не представлялось возможным из‑за того же бронежилета, этот тип вполне мог быть и командиром блокпоста. Судя по морде, прямо скажу довольно‑таки наглой и уже крепко помятой, он мог быть кем угодно, даже приехавшим на дальний пост с инспекцией генерал‑лейтенантом. К счастью, капрал Блажейский стоял с ним рядом. Вот ему я и адресовал свою обезоруживающе широкую улыбку.
– Насколько я понимаю, мы немного нарушили?
Лицо Красавчика стало суровым.
– Вы нелегально пересекли границу Мусульмано‑Хорватской Федерации, а также находились на территории минного поля без соответствующего на то разрешения.
– А с чего пан взял, что мы пересекли границу?
– А как же иначе вы попали бы к нам?
Крыть, как говорится, было нечем: блокпост Ежинова Гурка находился за пределами Республики Сербской.
Я примиряюще улыбнулся:
– Ну скажем так: мы заблудились в здешнем лесу… Я слышу запах ужина. Блажейский, мы чертовски проголодались. Неужели вы не накормите даму и ее кавалера?
Капрал Блажейский нерешительно переступил с ноги на ногу, но Красавчик продемонстрировал поразительную крепость духа:
– Вас накормят в военном городке. Дарек, свяжись с дежурным по лагерю, пусть высылают транспорт для нарушителей.
Мой боевой товарищ Дариуш Блажейский бессильно развел руками.
– Понятно, – сказал я. – Вам приказано арестовать нас. Но хотя бы поговорить с сослуживцем…
– Никаких разговоров! – перебил меня Красавчик. – Мы наслышаны о вас, пан капитан! Майор Ольшевский сказал…
Увы, я так и не узнал, что сказал обо мне майор Ольшевский. Пуля, отвратительно хрястнув, вошла Красавчику в правый висок и вылетела из левого. Если б на нем была каска, наш разговор не получился бы таким обидно коротким.
– Пан хорунж… – Блажейский поперхнулся.
Жизнь не боевик, а карабин не дробовик. Красавчика не отшвырнуло, как тряпичную куклу, когда порция свинца ударила его в голову со скоростью несколько сот метров в секунду. Начиная падать, мой собеседник уже был мертв, но он еще успел сделать шаг и тяжело завалился в мои объятия с разинутым ртом и закатившимися под лоб глазами.
Йованка вскрикнула. Потом я услышал, как упавший на землю Блажейский, шурша травой, быстро отползает в сторону, а еще через секунду вторая пуля вошла в спину Красавчика и, толкнув меня в грудь, застряла в бронежилете хорунжего.
– Ложись! – крикнул я Йованке, опускаясь на колени. – Лежи и не двигайся! Слышишь?!
И опять я проворонил звук выстрела, пытаясь освободиться от объятий убитого. До слуха донесся лишь его отголосок. Стреляли откуда‑то сверху, справа, а значит, с горы, и это было из рук вон плохо.
Я махнул рукой бледной, как труп в морге, спутнице:
– Прыгай под склон, прячься!
Но Йованка почему‑то метнулась не туда, откуда мы пришли на пост, а в мою сторону. Я подумал, она хочет скрыться за мешками с песком, но тут ноги ее оскользнулись на мокрой траве. Йованка всплеснула руками и, пытаясь удержать равновесие, поехала на меня, как вспомнивший детство прохожий по замерзшему тротуару. Лучшей мишени просто невозможно было выдумать.
И снайпер выстрелил. Третья пуля пересекла пополам тоненькую березку над моей головой. Четвертая взрыла землю метрах в полутора от Йованки. С перепугу она упала на колени и, уже как фигуристка, эффектно завершающая программу, подкатилась по траве ко мне. Чертыхнувшись, я рывком завалил ее в неглубокую воронку под кустом можжевельника и сам свалился туда.
Теперь можно было оглядеться. Снайпер стрелял с большой скалы, находившейся на юге, с расстояния метров пятьсот. Судя по первому выстрелу, это был очень неплохой снайпер. Мне было непонятно, как он умудрился промахнуться по Йованке, в полный рост бежавшей по поляне, ведь попал же он дважды в хорунжего, практически скрытого листвой несчастной березки. И почему он прекратил стрельбу? Потому, что не видел нас? Или он боялся попасть по ошибке в того, кого убивать ему запретили?…
Йованку трясло.
– Марчин, бежим отсюда!
Глаза у нее были безумные, она прямо‑таки кричала шепотом.
– Лежи! – цыкнул я.
– Ну не здесь же! Давай туда, на блокпост!..
– Лежи, он не видит нас!
Я как сглазил. Пятая пуля ударила в камень, из‑за которого я выглядывал, так близко от моей головы, что я едва не лишился зрения. Мелкими осколками мне в кровь посекло скулы и лоб.
– А вот теперь – бежим!
Я рванулся к глинистому откосу, нога у меня сорвалась, и кто знает, чем бы кончился мой героический порыв, если б не Йованка, двумя руками вытолкнувшая меня из воронки. Я ответил ей в том же духе. Когда подошвы ее ботинок опять заскользили по траве, я с силой толкнул ее в ягодицы, она полетела в нужном мне направлении, широко разбросив крылья рук и опережая свои ноги. Следом за ней я рухнул в колючий кустарник под откосом.
А снайпер тем временем сменил опустевшую обойму из пяти патронов и снова взялся за дело. Четыре пули подряд просвистели над нашими головами. Сверху сыпался песок, летели ошметки травы. Я отер кровь с лица изнанкой майки.
Нет, не случайно Ежинова Гурка во время войны была вторым после Печинаца центром обороны мусульман. Скала, с которой стрелял снайпер, господствовала над местностью. С нее можно было обстреливать и деревню, и все подступы к ней, и даже часть блокпоста, появившегося здесь уже после того, как закончились боевые действия. Глинистый откос довольно надежно прикрывал нас с Йованкой, о чем свидетельствовала стрельба снайпера практически наугад. Он явно нервничал, потеряв нас из виду.
– Не поднимай головы! – предупредил я Йованку, прижавшуюся к мокрой глине.
– Нам нельзя здесь задерживаться, – негромко и совершенно, как мне показалось, спокойно ответила она. Более того, не дождавшись моего ответа, она перевернулась на спину и, достав из кармана зеркальце, сунула мне его под нос. – Слушай, тобой детей пугать можно. Это ежевика, она холерно колючая. Я вон тоже, смотри…
Руки у Йованки были исцарапаны до крови, колени, после того как она совершила чемпионский пируэт, содраны. Мы лежали лицом к лицу. Йованка дотронулась до моего лба пальцами, и они были такие грязные, что уж лучше бы она этого не делала.
– Я же крикнул тебе, беги к откосу. Зачем ты побежала ко мне?
– Мне показалось, он попал в тебя. – Голос у нее был виноватым.
– Креститься нужно, если кажется.
Она спрятала зеркальце в карман, мельком глянув в него.
– Почему он не стреляет?
Вопрос был, как говорится, интересный. Я собирался было ответить на него, когда метрах в пятидесяти от нас на востоке негромко хлопнуло, и тут же рвануло совсем близко от нас, да так, что всколыхнулась земля и зазвенело в ушах. Ударило взрывным ветром, сверху посыпались обломки досок и песок. Переждав пару секунд, я осторожно поднял голову и увидел то, чего больше всего не хотел бы увидеть в этот момент: за стеной из мешков с песком клубился дым, торчали развороченные балки бункера, кто‑то громко стонал…
– Х‑холера! – выругался я.
– Гранатомет? – угадала побледневшая Йованка. – Они стреляли из гранатомета по блокпосту?! Но там же…
Впервые в жизни слышал я, как звучит РПГ‑7, стреляющая по тебе. На что способна куцая труба, из которой можно было продырявить танк с расстояния триста метров, мне было хорошо известно.
Я схватил Йованку за руку:
– Бежим туда! Если он достанет меня, добудь какое‑нибудь оружие и попробуй снять этого гада с гранатометом. И не ввязывайся в перестрелку, слышишь?
– А может, туда? – Йованка показала глазами на гору, поросшую густым лесом.
– Слишком далеко, а эти небритые ребятишки уже рядом… И потом, что за разговоры, кто у нас командир?
– Ты, – сказала Йованка.
На этот раз снайпер, похоже, не ожидал от нас такой прыти, о чем свидетельствовала одна‑единственная пуля, запоздало шмякнувшая в мешок с песком, через который я перескочил следом за Йованкой. Вторая пуля ударила в оплетку окопа, куда мы с ней и завалились, дыша, как загнанные лошади. Система фортификации на посту была довольно‑таки простенькой, если не назвать ее словом покрепче. Один поворот окопа, и я оказался перед дверьми подорванного блиндажа. Капрал Блажейский, сидевший с ручным пулеметом в руках, к счастью, не успел выстрелить в меня.
– Они убили их, – пробормотал он, размазывая бежавшую из носа кровь. – Всех убили, пан капитан…
– Ты не ранен? Тогда ползи на восточную сторону. И не высовывайся, у него хорошая оптика… Мы сейчас!
Я вышиб ногой перекошенные взрывом двери и заглянул в блиндаж. Внутри было полно дыма, я едва не споткнулся об одного из парней, лежавшего у самого входа. Головы у него не было. Свободных бронежилетов я тоже не обнаружил. На стене висели два автомата «берилл» и старый брезентовый подсумок с обоймами. В кровяной луже лежал АК‑74 с подствольником. Не успел я толком порадоваться, как в двери заглянула Йованка:
– Ну, что тут, Map?…
Она вскрикнула и закрыла рот руками.
– Тут где‑то должны быть выстрелы к гранатомету, – пробормотал я. – Слушай, беги к Блажейскому, спроси у него, он знает… То есть не вздумай бежать, ползи, Йованка. А лучше сунь два пальца в рот, посиди за дверью, отдышись…
Слова из меня выскакивали как‑то сами собой. Под ногами хлюпало.
– Ничего, – тихо сказала Йованка. – Я поищу, я найду… Ты сам иди туда, они уже близко, я слышала, как они переговариваются…
Она толкнула меня в спину.
По траншее, окружавшей блиндаж, я перебежал на восточную сторону укрепленного пункта. Здесь были три стрелковых гнезда на три стороны света. Как в сказке, холера. Я осмотрелся через северную амбразуру, затем через южную. Потом на коленках подполз к самой опасной – восточной. Амбразурка была узенькой и низкой, не чета той, что в блиндаже, через которую туда влетел полуторакилограммовый привет от небритых боснийских дровосеков. Гранатометчика я не увидел и на востоке. Скорее всего, выстрелив, он скрылся в подлеске. Вряд ли он догадывался, что почти весь личный состав блокпоста был в блиндаже на ужине.
Шевельнулся куст ежевики. Затаив дыхание, я припал щекой к прикладу, и тут над самой моей головой в мешок с песком глухо шлепнула пуля снайпера, о котором, признаться, я забыл на какое‑то время. Я упал на дно стрелкового гнезда.
Две следующие пули расщепили доски, которыми были обиты стены круговой траншеи. И снова все стихло. Голову бы дал на отсечение, что снайпер в этот момент менял не слишком удачную для него позицию. Непонятно откуда взявшаяся самоуверенность чуть не погубила меня. Привстав, я хотел было еще разок осмотреться через амбразуру, но то, что я увидел сразу же, буквально парализовало меня. Из кустов летел огненный шар. Прямо в меня, то есть в эту злосчастную амбразуру. Я не успел даже отпрянуть, не успел помянуть ни Йезуса, ни холеру…
И который уж раз в жизни Бог, в существовании Которого я крепко сомневался, намекнул мне на то, что чхать он хотел на чью‑то веру в Него или неверие. Сигнальная ракета, задев росший в аккурат перед амбразурой цветок репейника, непостижимым образом изменила направление и с убийственным шипением промчалась над бруствером, устремившись туда, куда ей и положено было лететь, – в небо. Все произошло настолько мгновенно, что я не успел даже испугаться. Передернув затвор «берилла», я послал длинную очередь в кусты, из которых вылетела ракета. И оттуда тут же застучал чужой «Калашников». Гранатометчик был, увы, не один. Мешки над моей головой затряслись, посыпался песок. Одна из досок, обрамлявших амбразуру, разлетелась в щепки. Я упал на задницу, и вовремя, холера! Пуля снайпера и на этот раз разминулась с моим грешным телом.
Перекрестившись, я пополз по траншее к блиндажу. Блажейский оказался в левом аппендиксе, я увидел его, после того как он дал очередь из ручника по скале, на которой сидел снайпер.
– Вы в блиндаж? Осторожней! – присев на корточки, предупредил он. – Двери у него под прицелом. Он чуть не снял меня…
Ледяные мурашки побежали по моей спине.
– Йованка! – что было сил крикнул я. – Сиди там, траншея простреливается!..
Господи, что она делала там, в полном дыма и трупов блиндаже, неужели искала проклятые выстрелы для подствольника? Боюсь, она даже не представляла себе, как они выглядят…
А между тем крик мой был услышан. Раздался громкий хлопок РПГ‑7, граната, тупо ударив по внутренней стене шанца, упала на дно траншеи и, прокатившись мимо аппендикса, взорвалась. Стрелявший находился близко, очень близко от блокпоста. Оглохшие от взрыва, мы с Блажейским окончательно перешли на крик.
– Сиди здесь! – завопил я. – Не высовывайся, я туда, к трем амбразурам. Отсюда их не достать!
– Они убьют вас, пан капитан! – надрывался в ответ капрал Блажейский.
Его попытка остановить меня за штанину была тщетной. А вот снайперу удалось сделать это. Я лишь на мгновение приподнял голову, и его очередная пуля сделала пробор в моих волосах. Я рухнул на дно траншеи.
– Тут нам каюк! – крикнул капрал Блажейский. – У него гранаты… Надо бежать в лес, туда, откуда вы пришли…
– Поздно, Дарек. Кроме гранатомета у них есть автоматы. Пока бежим, они перестреляют нас…
– Будем сидеть и ждать смерти?
– Подождем, когда у них кончатся гранаты… Не удивлюсь, если они уже кончились. Из ракетницы по амбразурам стреляют не от хорошей жизни…
– А если эти гады просто хотели поджечь блокпост? – хмуро предположил капрал Блажейский.
– Ну вот что, – сказал я. – Мне все‑таки нужно в блиндаж. Прикрой меня, когда я добегу до двери…
Вряд ли его обрадовало мое предложение. Траншея, похоже, простреливалась почти на всем протяжении. Но капрал Блажейский всегда был хорошим солдатом, подчинился он беспрекословно. Сменив позицию, он присел на дне траншеи с пулеметом в руках. «Калашников» загрохотал как раз оттуда, куда я полз. «Все, конец!» – подумал я, распластавшись на мокром песке, но после второй очереди до меня дошло, что огонь ведется из блиндажа и скорее всего по скале, на которой сидел снайпер.
Ноги сами понесли меня к дощатым дверям. В блиндаж я ворвался под аккомпанемент пулемета Дарека Блажейского. Я пнул ногой дверь и уже внутри помещения столкнулся с выбегавшей из блиндажа Йованкой. Опоясанная пулеметными лентами, с автоматом наперевес, она выглядела впечатляюще!
– Бежим, Марчин!
– Там снайпер!
– Я, кажется, убила его.
– Ты?!.
Я был настолько ошеломлен услышанным, что забыл, зачем рисковал жизнью по дороге в разбитый гранатой блиндаж. Блажейский уже не стрелял, я бежал по траншее за Йованкой, каждой клеточкой своего тела ожидая выстрела со скалы. У самого поворота я споткнулся, упал, а когда поднимался на ноги, РПГ‑7 хлопнул в третий раз. Огненная волна швырнула меня на стенку траншеи. В голове зазвенело. Странно было видеть Блажейского, беззвучно разевающего рот. Потом он начал стрелять все туда же вверх из совершенно бесшумного ручного пулемета. Я медленно встал и пошел, таща за собой автомат за ремень и бессмысленно улыбаясь…
И тут из‑за поворота траншеи выскочила она. Очами души я увидел, как якобы убитый ею снайпер спокойно досылает патрон в патронник СВД и припадает к прикладу небритой своей щекой…
– Ложи‑ись! – взревел я и, откинувшись на стенку траншеи, начал стрелять туда, где высилась поросшая хилой растительностью скала.
Магазин у меня кончился.
– Прячься, кому говорят! – крикнул я Йованке, похоже и не собиравшейся меня слушать.
Она вела себя как контуженная. Или как сумасшедшая. Широко расставив ноги, черноволосая ведьма стреляла совсем не туда, куда стреляли мы с Блажейским. Она палила от живота длинными, как жизнь идиота, очередями в сторону и почему‑то не падала замертво с простреленным насквозь сердцем…
А потом немое кино, которое я смотрел, снова стало вдруг звуковым. Где находился блиндаж, кто‑то коротко вскрикнул. Я оглянулся и увидел, как всплеснувший руками босниец с трубой гранатомета в руках падает с крыши блиндажа на дно траншеи…

Майор Ольшевский вошел в мое узилище, не постучав.
– А я уж думал, это дежурный, – вздохнул я, приподнимаясь с лежанки. – Полчаса назад я просил принести ужин.
– Несут, – ухмыльнулся мой бывший сослуживец. Он ждал, но так и не дождался: навытяжку я перед ним не встал. – У меня для вас, пан Малкош, интересная новость, вас разыскивает полиция.
Мои брови медленно, но неудержимо полезли на лоб.
– Что вы говорите?! Любопытно, черт побери!.. Ольшевский поморщился:
– И не надо паясничать. Дело нешуточное: в Польше вас подозревают в убийстве!..
– Простите, а откуда у вас эта информация? Вы что, прослушиваете полицейскую радиоволну?
Майор Ольшевский не удостоил меня ответом.
– Малкош, я хочу знать, что произошло на блокпосту.
– А я хотел бы перекусить, Ольшевский. А еще я хотел бы увидеть пани Бигосяк…
– А вот я хотел бы, – повысил голос майор, – я хотел бы понять, как поступить с вами и кому передать: полиции или жандармерии? Вы замешаны в нападении на объект миротворческих сил, в результате которого погибли пять наших соотечественников!
– Все‑таки пять, – вздохнул я. – Значит, тот раненый парень не выжил…
– А вас это удивляет? Он истекал кровью в блиндаже, а вы даже не оказали ему первой помощи!
– Это кто вам сказал?
– Капрал Блажейский, – огорошил меня майор. К счастью, он тут же несколько скорректировал свой ответ: – То есть врач сказал мне, что он умер от потери крови. Да, через пятнадцать минут после ранения вы перевязали его, но было уже поздно, слишком поздно, Малкош!
Я оперся спиной о стену. Скажу честно, майор Ольшевский никогда не нравился мне, а уж в эту минуту… Я закрыл глаза и досчитал про себя до десяти.
– В чем, собственно, дело, майор, какого хрена вы на меня наезжаете?… Шел бой, мы отстреливались. Когда бой закончился, мы занялись им. Капрал Блажейский перевязал парня и сделал ему укол морфина… Что еще, по‑вашему, мы могли сделать в тех условиях?
– Не знаю, не знаю! – криво усмехнулся майор. – А вот врач сказал, что не стал бы делать такой укол. Раненый без сознания, кто знает, может, как раз морфин и убил его…
Мне стало смертельно скучно. За окном между двумя рядами жилых контейнеров ходил часовой. Вчера, когда мы разговаривали с Доротой, его там не было.
– Я еще раз спрашиваю вас, майор: что вам от меня нужно?
Сурово хмуря начальственные брови, Ольшевский глянул на меня:
– Я не знаю, насколько серьезно вы влипли в Кракове, но здесь вы уже натворили столько, что у меня есть основания арестовать вас…
– Что я еще натворил, холера?
– А вы уже забыли?! Вы дезинформировали наших солдат, заявив о наличии взрывчатки в джипе. Вы пересекли охраняемый участок границы в неположенном месте…
– Административной границы, майор, – уточнил я.
– Попрошу не перебивать!.. И самое главное: вы участвовали в убийстве двоих граждан Мусульмано‑Хорватской Федерации!.. Да‑да, Малкош! Капрал, производивший досмотр джипа, опознал в морге убитых…
– Вы говорите, двоих?!
– Двоих, двоих, вы не ослышались. Один, у которого был гранатомет, прямо‑таки нафарширован свинцом. Второго мы нашли под скалой, пан Малкош. Стоит мне не упомянуть в рапорте о том, что рядом с ним была обнаружена снайперская винтовка, и вам светит обвинение в убийстве ни в чем не повинного гражданского лица…
Я не верил своим ушам.
– Значит, снайпера все‑таки достали. Вопрос – кто?…
– А тут и гадать нечего! – Майор Ольшевский удивленно посмотрел на меня. – Вы, Малкош! У вас в руках был автомат «берилл», пулей из которого был убит один из пассажиров джипа… Пуля, конечно, деформирована, но эксперты, уверяю вас, подтвердят наши предположения!
Крыть, как говорится, было нечем.
– Вы уж извините, что повторяюсь, майор, но зачем вам эта дырка в моей заднице?
Майор загадочно усмехнулся.
– Слушайте, Ольшевский, я устал и проголодался. Еще немного, и я перестану отвечать за свои поступки по причине нравственного и физического истощения. И я могу наделать глупостей, майор! Ну, в частности, привлечь к делу внимание прессы…
Майор откровенно рассмеялся:
– Уверяю вас, пресса наберет в рот воды. И не потому, что я так хочу, а потому, что вы, видимо, понятия не имеете, во что вляпались…
– Ах вот оно что! Я наступил на мозоль кому‑то из сильных мира сего!.. Что ж вы раньше‑то не сказали. Ваши условия, пан майор.
– Вот это другой разговор! – Лицо Ольшевского просветлело. – Вы должны уехать из Боснии, Малкош! Пусть пани Бигосяк расплатится с вами…
– Что?!
– Да‑да, расплатится сполна за проделанную вами работу. Но это не потому, что нас интересует ваше материальное положение…
– А почему же?
– А потому, что мы не хотим, чтобы у нее были деньги, а следовательно, возможность нанять еще одного такого, как вы…
– Значит, она вас так беспокоит? – вздохнул я. – Это все?
– И больше никаких интервью, Малкош! Мы здесь не в бирюльки играем. Наша миссия в Боснии должна быть освещена в прессе соответствующим образом. Мы не позволим вам дискредитировать наше правительство!.. Вы, Малкош, просто стихийное бедствие: стоит упустить вас из виду, и начинаются осложнения… Что касается Ежиновой Гурки, вы дадите мне письменное обязательство о неразглашении… Письменное, Малкош!
Спорить с недоумком было совершенно бессмысленно.
– Хорошо, я на все согласен, майор… Но я здесь действительно по делу: мне нужно найти отца дочки пани Бигосяк, ее девочке необходимо сделать пересадку костного мозга…
Майор Ольшевский досадливо отмахнулся:
– Только без мелодрам, Малкош! Армия не благотворительный фонд. Запомните, условия – это по моей части. Либо вы принимаете их, либо не принимаете и тогда идете под суд. Аргументы? Пожалуйста. – Майор Ольшевский загнул первый палец. – Убийство в Кракове с последующим поджогом квартиры убитого… Тут тянет на терроризм, учитывая ваши возможные связи с мусульманскими радикалами. Далее! – Он загнул второй палец. – Вы нанесли увечье мужу пани Бигосяк. Потеря тридцати процентов зрения не шуточки! Вот вам и два!.. Ну и все прочее: нелегальное пересечение границы, участие в теракте, и тэ дэ и тэ пэ… Не будем повторяться. А если следователь возьмется за вас как следует… Следователь… как следует… Хороший каламбур, Малкош, вы не находите?
– Ну да, – пробормотал я, – попытка изнасилования клиента сначала в палатке, а затем на тюремных нарах… Слушайте, Ольшевский, а на премьера Боснии я, случайно, не покушался?
– Полегче на поворотах, капитан! – окрысился мой бывший сослуживец. – Я могу с тобой по‑хорошему, а могу и… Так что, думай, перед тем как открываешь рот. А то ведь засадят тебя, выйдешь на свободу уже седенький и никому не нужный… Пенсия‑то, поди, небольшая, а, Малкош?
Как‑то совершенно незаметно мы с ним перешли на «ты».
– Скажи своим хозяевам, майор, что девочка должна выздороветь. Это мое условие. Пусть они оплатят ее лечение, и я обещаю…
– Нет, вы посмотрите на него! – перебил изумленный майор Ольшевский. – Он ставит условия! Он – нам!..
Кажется, я перегнул палку.
– Я только делаю вам предложение, – сбавил я тон.
– Здесь предложения делаю я! – продолжал кипеть майор. – Заруби себе на носу! Слышишь?!
Еще немного, и затопал бы ногами. Увы, мне не довелось увидеть достойной Шекспира сцены. Побагровевший майор чудом сдержался, кинулся к выходу, но, схватившись за дверную ручку, припомнил, что расстрелял не все свои патроны.
– Завтра с утра будет самолет из Польши, – не поворачиваясь ко мне, сообщил он. – Специально для тебя, умник. Подумай на досуге, в какой тюрьме тебе лучше сидеть: в гражданской или в военной… – И выйдя в коридор, он дал прощальный залп из орудия главного калибра: – А это баба обманула тебя, Малкош. Ей деньги, может быть, и нужны, но ее девчонке, уверяю тебе, нет… Вот и думай, капитан. Только недолго…

Я доедал гуляш с макаронами, когда очередной гость, не считавший нужным стучаться, вошел в мою… нет, пока еще не камеру, а комнату в офицерской гостинице. Не вошел, а влетел, подобно испуганной серне из стихов уже забыл какого поэта. На Дороте Ковалек, начинающей журналистке, было темно‑синее в белый горошек платьице, черные шерстяные колготки, черные туфли и – что вконец растрогало меня – алая бейсболка, под которую она умудрилась убрать длинные золотистые волосы.
– Красная Шапочка – потрошитель сейфов, – откладывая вилку, одобрил я. – Круто. Только не слишком ли? Охрана банка была бы, конечно, потрясена…
– …Если б разглядела меня в темноте, – шепотом подхватила моя сообщница. – Ты же сам сказал, чтобы я не бросалась в глаза. Я что, бросаюсь?
– Да как тебе сказать. – Я задумчиво воззрился на нее. – В общем‑то бросаешься: фигурка у тебя стройная, ноги длинные… Пожилые люди любят таких, как ты. Так что все в порядке. Сойдет. Спасибо, что пришла…
– А ты думал, не приду? Как бы не так! Не каждый день мне звонят из тюряги террористы и кровавые убийцы… Как тебе удалось добраться до телефона?
Я достал из‑под рубахи мобильник:
– Элементарно. Я позаимствовал его у Блажейского.
– У того солдатика, который приходил ко мне? Постой‑постой, да уж не он ли тот единственный, кто не погиб на Ежиновой Гурке?
– Если не считать меня и Йованку.
Глаза у журналистки загорелись.
– Что ж ты раньше‑то мне… Это же такой материал! – Она присела на мою лежанку. – Слушай, Марчин, расскажи мне, как там было, только правду. Ты сможешь рассказать мне всю правду?
– Смогу, – мужественно согласился я. И повторил Дороте Ковалек то, что уже рассказывал ребятам из Особого отдела.
Журналистка была потрясена до глубины души.
– А дальше, дальше что было? – задыхаясь от восторженного ужаса, простонала она.
– А дальше прибежали охотники с ружьями, но опять же без ужина… Да, а перед этим Блажейский позвонил в часть по мобильнику пана хорунжего, по вот этому самому. А потом Серого Волка и его сообщницу посадили в «хаммер» и повезли в польский военный городок. Тут нас с ней разделили и начали морить голодом, ссылаясь на то, что гуляш уже холодный и вроде бы весь уже кончился. А потом пришел Ольшевский и начал запугивать меня… Послушай, вот тебе первое задание: свяжись с Йованкой…
– Я?! – ахнула Супердвадцатка. – С этой полоумной? Ты шутишь?…
Я дал ей время выпустить пар из ноздрей.
– Знаю, что вы друг друга недолюбливаете. Естественно, – сказал я. – Две красивые женщины в одной маленькой Боснии – перебор. Но ты ведь профессионал, ты сможешь переступить…
– Через ее труп? – вскинула ресницы Дорота. – С удовольствием!.. А если серьезно, она мне – по барабану. Нет, реально… Только зачем тебе нужно было напускать ее на дежурного по гостинице?…
– Какого еще дежурного? – удивился я.
– Блажейский сказал мне, что твоя кобыла возьмет на себя солдата на входе. Чтобы я прошла к тебе никем не замеченной, чтобы не лезла через окно… Ферштейн? Уж не знаю, каким образом она это сделала, но никакого дежурного действительно не было…
– Никакая она не моя и вовсе не кобыла, – задумчиво заметил я. – Холера, должно быть, Блажейский не так понял меня. Есть такая игра – «испорченный телефон»…
В голове у меня странно все перепуталось. Я мучительно вспоминал подробности последнего разговора с Блажейским. Попутно в мозгу возникали видения одно ужаснее другого. Я видел полуобнаженную Йованку на ложе греха. Указательным пальчиком она манила стоявшего в дверях караульного…
– Да, вот еще, ты должна съездить в Маглай, – сказал я, машинально думая совершенно о другом. – Нужно переговорить с одним человеком: у него должна быть информация для меня. Сможешь?
– Я журналистка, – гордо взметнула ресницы Дорота Ковалек. – Заметано, шеф. Но ты должен мне дать слово, что когда заваруха закончится, мы с тобой сядем и ты мне во всех подробностях…
– Слово офицера. А ты мне…
Кажется, мы уже начали понимать друг друга с полуслова.
– А я тебе дам свой материал на вычитку. Клянусь! Только, умоляю, много не вычеркивай, я не люблю этого.
Я тяжело вздохнул:
– Вот и Йованка не любит, когда посторонний сует нос в ее прошлое. Придется тебе и с ней договариваться…
Дорота загадочно усмехнулась:
– И выходит, что будет нас опять же трое. Треугольник? Старый как мир сюжет, Йезус‑Мария. Ну что ж, я лично не против, я девушка современная, меня не пугает такая конфигурация…
Так я, честно говоря, и не понял, что имела в виду Дорота Ковалек, продвинутая краковская журналистка…

Было около девяти вечера, когда меня разбудил осторожный скрежет замка. Кто‑то запирал мою дверь на ключ. Сон, полный сказочно красивых женщин, волосы которых плавно меняли цвет с черного на золотой, развеялся. Странное дело, куда‑то исчез и часовой за окном. Не успел я задуматься над этим обстоятельством, как зазвонил спрятанный под подушку мобильник.
– Это Блажейский, – сообщил знакомый голос. – Я раздобыл сотовый, теперь мы сможем спокойно поговорить, пан капитан. Запишите номер.
Бумаги под рукой не оказалось, пришлось писать пальцем на непротертом зеркале.
– Что нового, Дарек?
– Да, по правде сказать, ничего. Об инциденте на Ежиновой молчат. У нас даже не объявили повышенную готовность. У шведов и норвежцев тихо, как в санчасти после обеда. Видимо, начальство не заинтересовано в огласке.
– Тебя допрашивали?
– Ну, это трудно назвать допросом. Вызывал Ольшевский, посоветовал держать язык за зубами. А старый куда‑то уехал, кажется в Сараево на конференцию. Похоже, с ним еще не связывались. А то бы он уже давно примчался сюда наводить порядок. Он у нас такой, для него ЧП как местный перец в задницу… Но своих он в обиду не даст, это факт.
– Позвони мне, если он вдруг объявится.
– Есть. Позвоню обязательно. А на Ольшевского и его запреты я срать хотел: на Ежиновой погибли мои земляки. И что? И все кончится траурным Шопеном и залпом холостыми на плацу?…
– Поживем – увидим, – сказал я. – И спасибо тебе за все… Не знаешь, что с Йованкой?
Он ответил не сразу.
– Я могу дать ей свой телефон. Поговорите с ней сами, пан капитан.
Честно говоря, его ответ мне не очень понравился.
– А если мне нужно будет выйти, сможешь помочь?
– Из лагеря? – Блажейский снова задумался. – Надолго?
– Еще сам не знаю… Слушай, Дарек, я уже давно не слышу охранника в коридоре. А недавно заперли мою дверь. Попробуй узнать, что происходит.
– Ладно. То есть так точно, пан капитан. Я перезвоню.

На ужин кроме холодного гуляша были хлеб и масло, а к ним – нож. До десяти с его помощью мне удалось вынуть стекло из окна и укрепить его на живульку хлебным мякишем. Дорота пришла в десять минут одиннадцатого. Я погасил свет.
– Забирайся! – прошептал я, ставя стекло у стены.
Света из контейнера напротив было вполне достаточно, я даже разглядел, что на ногах у Дороты вовсе не колготки, а чулки. В окно она влезла без проблем: синее платье в горошек слишком коротким не было. Ну а далее она с непосредственностью близкой родственницы уселась на мою разобранную постель, больше того – откинулась на подушку со стоном облегчения.
Я задернул штору и потянулся к выключателю.
– Не надо, не включай! – остановила меня шепотом Дорота Ковалек.
– Ты съездила? – таким же конспиративным шепотом вопросил я.
В темноте сверкнул ее зубы.
– Я девушка обязательная… А еще я обожаю быструю езду и всякие рискованные ситуации…
– Как на Ежиновой Гурке?
– У‑у, класс! Я просто кипятком писаю, когда слышу выстрелы!.. Забавное дельце ты, Марчин, раскручиваешь. Интересно, чем это у нас с тобой кончится?
– В каком смысле?
– А в том, что совместные переживания, как правило, кончаются постелью…
– Почему? – Более идиотского вопроса задать было просто невозможно.
– То есть как «почему»? – удивилась Дорота. – Потому, что ты мне нравишься, суслик. Надеюсь, и я тебе тоже. Вот только пить тебе нужно поменьше, терпеть не могу, когда мужчина спивается у меня на глазах…
На какое‑то время я лишился дара речи. Тишину нарушила моя гостья:
– Слушай, а зачем ты влез в это дело?
– Моя работа, ты же знаешь…
– А как она будет расплачиваться? Деньгами?…
– Тебя интересует как журналистку? – Я мог бы и обидеться, но не обиделся, более того, зачем‑то спросил Дороту: – А как же еще?
Она подсунула ладони под голову и заморгала, глядя в крашенный известкой потолок.
– Я говорила с Блажейским… ну относительно того солдатика в коридоре. – Послышался ее вздох. – Знаешь, конечно, не мое дело, но хотелось бы все‑таки знать…
– Она мой клиент, – сухо перебил я. – У нас чисто деловые отношения. Я должен выполнить работу, за которую она обязалась заплатить мне. Это все.
Дорота вскинулась с моей лежанки:
– Все, что вас связывает?!. Только не вешай мне на уши свои армейские макароны! Как‑то не очень похожа она на миллионершу, а ты на американского частного детектива!
– Я не спал с ней, если тебя это интересует.
Она рассмеялась:
– Интересует, но не очень. По теперешним временам, трахнуться с кем‑то – как поздороваться. – Она еще разок вдохнула, но уже поглубже. – Куда важнее то, что будет после этой пиротехники… Я вот лично хочу ребенка. Семью и ребенка.
«Господи, о чем это мы?» – с легкой тревогой подумал я.
– Знаешь, мне скоро стукнет сорок, я не такой современный, как ты… Мне предложили работу, интересную работу. По‑твоему, поработать на кого‑то – это как…
– Я тоже люблю свою работу, – перебила Дорота, – но мне за нее платят.
– Я рад за тебя.
– Слушай, а о чем это мы? – спросила журналистка после затянувшейся паузы. – Я ведь съездила в Маглай и нашла твоего доктора Булатовича. Я сказала, как ты просил, но он мне, кажется, не очень поверил. Он знает, где та, вторая, раненая, но скажет об этом только тебе лично…

Они ждали нас у помойки, в двух шагах от колючей ограды. Я сначала наткнулся на Блажейского и лишь после увидел его.
– А эта что тут делает? – прошипела сидевшая на корточках Йованка.
– Потом объясню… Куда идти?
Большим пальцем правой руки Блажейский показал за себя:
– Прямо и через рощицу.
– Тут же прожектор и часовой на вышке.
– Все в порядке, это наш человек. Не все же у нас такие сволочи, как Ольшевский.
– Ты достал?
Дарек неохотно кивнул:
– Только, может, не стоит так рисковать, пан капитан?
– Где он?
– Там, в багажнике…
– Что – в багажнике? – проявив поразительную синхронность, вопросили сразу обе моих дамы.
– Ну ладно, мне пора. – Блажейский взял за руку Дороту, и они пошли, пригнувшись, к жилому блоку; что характерно, журналистка все время оглядывалась на меня, из‑за чего споткнулась и чуть не упала.
Я взял из рук Йованки короткую толстую палку и, подсунув ее под нижний ряд проволоки, приподнял его. Побег из воинской части вступил в решающую фазу. Впрочем, вышло гораздо проще, чем мне представлялось. Правда, ползти пришлось довольно‑таки долго до самой рощицы. Там мы встали на ноги и пошли напролом через столь любимые моей спутницей дикие заросли. Уже на подходе к дороге под ее ногой громко хрястнула ветка.
– Холера! – выругался я.
– Сам холера! – Йованка села на обочине. – Ну и что дальше, пан начальник?
– Будем ждать Дороту. Она отвезет нас в Маглай. Мне позарез нужно увидеть доктора…
– А на твоем лимузине доехать туда нельзя?
– Кто же пропустит через КПП машину арестанта?
– Ага! – думая о чем‑то своем, кивнула Йованка. – И по этой причине тебе пришлось пасть в ножки пани редакторше?
– А есть какие‑то другие варианты?
– В таком случае запиши себе в графу непредвиденных расходов чистку брюк. Ты испачкал колени, когда стоял перед долговязой цаплей…
Я сдержался, но с каким трудом это мне далось.
– Брюки я испачкал сейчас, когда полз. На коленях я стоял перед ней в трусах…
Одному лысому черту ведомо, куда завел бы нас милый разговорчик. На диво тихая ночка шелестела листиками придорожной ольхи. В рощице чуть слышно цвинькала страдающая творческой бессонницей пташка. На руке моей громко тикали командирские часы с облетающим планету спутником.
– Мы, кажется, квиты, – с мстительным удовольствием сказал я.
– Квиты? Почему же?
– Ну, ты же взяла на себя охранника в гостинице…
Короче, красная «астра» Дороты Ковалек подъехала удивительно вовремя. Я сел рядом с Доротой, Йованка сзади и так далеко от меня, словно она сидела не в машине, а на последнем ряду в ночном кинотеатре. Ни единого слова от нее не услышал я на протяжении всей дороги.
У дома доктора Булатовича Дорота выключила движок и приоткрыла свою дверцу.
– Лучше бы вам остаться, – без всякой надежды на успех предложил я. И слова мои, конечно же, не возымели действия. Более того, из машины вылезли обе мои спутницы.
Я звонил долго, на крыльце было слышно, как дребезжит колокольчик в прихожей. Еще больше насторожила меня входная дверь: она оказалась незапертой. Когда она неожиданно легко подалась под рукой, я сказал вполголоса:
– А вот теперь бегом в машину. И если что, как можно быстрее в часть.
В прихожей было тихо, темно и… страшно. Страх, который живет в нас с детства, страх, от которого у тебя останавливается вдруг сердце и мурашки бегут по телу. Страх близкой, совсем близкой смерти. И не твоей, чужой.
Я стоял на пороге в сумеречном оцепенении. Глаза постепенно привыкали к темноте, и то, что мало‑помалу становилось видным, попросту не укладывалось в сознании. «Этого не может быть!» – разубеждал я себя.
А потом вошедшая в прихожую Йованка забухала по паркету своими тяжеленными бахилами, щелкнул выключатель… Уж лучше бы она не делала этого! На докторе Булатовиче не было ничего, кроме надетой задом наперед белой рубахи. Он лежал на ковре в луже крови, и широко раздвинутые и задранные вверх голые ноги были привязаны к двум кухонным табуреткам.
Рядом со мной в рвотном позыве скрючилась Дорота. Закрыв рот ладонью, она метнулась в открытую ванную, сдавленно вскрикнула и, выбежав оттуда, нагнулась в кухне над раковиной. Стоило бы и мне последовать ее примеру. Рубаха, по грудь пропитанная кровью, была слишком коротка, чтобы закрыть чудовищный разрез на животе, из которого через всю прихожую тянулись сизо‑лиловые шнуры кишок. Никогда не думал, что человеческие кишки такие длинные.
На кухне Дорота выворачивала себя наизнанку.
– Похоже, это не она, – задумчиво заметила чуть побледневшая Йованка.
– Что «не она»? – вздрогнул я. – Да ты что, ты соображаешь…
– Вот поэтому я и говорю, что не она. Актриса из нее никакая…
Я смотрел на совершенно спокойное лицо стоявшей рядом со мной женщины и не верил ушам своим.
– Ты и вправду подумала, что Дорота смогла бы?… Но зачем, зачем?
Йованка не ответила.
На стене большими кровавыми буквами было написано что‑то по‑сербски.
– «За нерожденных!» – перевела Йованка и добавила: – Вот в такой позе лежат в гинекологическом кресле, кому делают аборт…
С тяжелым сердцем подошел я к телу несчастного старика. Я осмотрел его, пытаясь видеть и не видеть одновременно. А потом закрыл ему глаза. Мне не раз приходилось делать это в Боснии.
– Он был уже мертв, когда они сделали это, – пробормотал я. – Посмотри на его лицо: он не успел испугаться.
– Мы виноваты, – хрипло прошептала Йованка. Она подошла к столу и, схватив графин, начала пить прямо из горлышка. Из кухни донесся шум льющейся воды.
– Он их впустил в дом, – тихо сказал я. – А то, что на стене, – чтобы сбить полицию со следа… Доктор Булатович не делал абортов.
– Ты уверен?
Я поднялся на второй этаж, где находилась спальня хозяина дома. Обернув руку взятой из шкафа футболкой, я открыл тумбочку у кровати. Бумажник с деньгами лежал сверху, там же, в нижнем ящичке, я обнаружил массивные золотые часы швейцарской фирмы «Мозер». Что касается улик, то их было две, причем одна из разряда виртуальных. Все говорило о том, что я был единственным человеком, побывавшем в спальне старика после его смерти. В прихожую я вернулся с уликой № 2 в руке.
– У него ничего не взяли, – сообщил я Йованке. Она невесело усмехнулась:
– А ты думал, это ограбление?… Там, у камина, – отпечаток ботинка. Армейского, как у нас с тобой. А одежду доктора я нашла в ванной. На халате дырка примерно там, где сердце. Он его ударили ножом еще в дверях. Потом они раздели его… и все такое прочее.
– Он или они, – поправил я.
– Или она, – сказала нахмурившаяся Йованка.
– Браво, Ватсон. – Я вручил ей сложенный вдвое листок бумаги. – Посмотри, пожалуйста, тут по‑сербски, да еще от руки и с сокращениями. Для меня как китайская грамота.
Йованка, расправившая бумагу на столе, углубилась в ее изучение. Я пошел на кухню. Дорота, свесив голову, сидела на табуретке. Лицо и платье у нее были мокрыми. Я встал на колени рядом с ней.
– Ну как ты? – (Дорота ткнулась лбом в мое плечо.) – Ничего, это пройдет… Сейчас мы выйдем на свежий воздух, и все, все пройдет. Прости, что впутал тебя в этот ужас. Я сам не ожидал… Ну тихо, тихо!..
Я гладил руки молодой красивой девушки и думал о том, что слезы как‑то не очень к лицу Дороте Ковалек, журналистке. Я пытался представить себе заплаканное, распухшее лицо другой находившейся в доме женщины. Думать о подобных вещах мог только псих в стадии обострения, каковым я и стал с тех пор, как в мою жизнь вторглась пани Йованка Бигосяк.
Черноволосая ведьма была легка на помине.
– Журавлик и цапелька, – полным яда голосом окликнула она из прихожей, – а вам не кажется, что пора улетать отсюда, пока не поздно?

Йованка нарисовала уверенный кружок на карте:
– Здесь. Интересно, правда?
Я поднял глаза и встретился с ее пристальным взглядом.
– Мы уже почти доехали туда. Если б Недич не задержал нас на перевале…
– Я не о том. – Йованка наморщила лоб. – Дубровка, село по другую сторону Главы… Тебе это ни о чем не говорит?
– Ты думаешь, Булатович имел в виду Дубровку? Дубровок на Балканах много.
– Но не в каждой есть кладбище. А если мы найдем могилу Аны Б.
– Ана Б. – Я с сомнением покачал головой. – Довольно распространенное имя в Югославии – Ана.
– Мы знаем дату смерти, – не сдавалась Йованка. – Ромек говорил, что нас нашли двадцать четвертого марта.
– Хорошо, – сказал я. – Едем.
– А посты по дороге? – подала голос Дорота. – Нас не задержат?
– Нас?… – Йованка даже не удостоила ее взгляда. – Может, обойдемся без посторонних, Марчин?
– Хотите пройтись туда пешком? – Подкрасившая губы Дорота сунула в «бардачок» тюбик с помадой. – Слушайте, куда вы без меня денетесь? – Она повернула ключ зажигания. – Это ваше дельце невыносимо смердит. Другая бы на моем месте уже давно дала от вас деру…
– Ну и дала бы!
– Я‑то? Да ни за что! Никогда в жизни не была ночью на кладбище. – Дорота зябко передернула плечами. – Йезус‑Мария, кресты, покойники, вурдалаки!.. С ума сойти можно! Ка‑айф!..

Начало было удачным: мы добрались до Дубровки, никого по дороге не встретив, и уже после второго круга по проселочной дороге, огибавшей мертвые руины сожженной деревушки, увидели поворот на местное кладбище, скрытое за буйно разросшимися кустами. Мы остановились у кладбищенских ворот, от которых осталась одна криво повисшая ржавая половина, издырявленная пулями. Я попросил Дороту открыть багажник и достал из мешка Блажейского большой армейский фонарь и саперную лопатку. Йованка подозрительно посмотрела на меня:
– А это тебе зачем?
– Нужно, – сказал я. – Если найдем могилу, можете уезжать. Я без вас справлюсь…
– Ты будешь раскапывать могилу? – Ресницы Дороты Ковалек изумленно взлетели.
– Хотелось бы избежать этого удовольствия…
– Ну так избеги! – сказала Йованка. – Это же кощунство…
Я тяжело вздохнул:
– Все верно, милые мои. Но если уж ведется следствие, без этого не обойтись.
– Без чего, Йезус‑Мария?
– Без осмотра трупа.
Фонарь с красным фильтром я включил только на кладбище. Луч света заметался по ближним крестам. Даты на табличках были невозможно старые, времен чуть ли не Йосипа Броз Тито.
– Это не здесь, – покачала головой Йованка.
Она взяла у меня из рук фонарь и медленно зашагала по заросшей травой аллейке. К счастью, искать пришлось недолго. Могила Аны Брканич оказалась в конце короткой аллейки, у самого забора. На уже поржавевшей жестяной табличке, прибитой к деревянному кресту, была нужная нам дата: 25 марта 1995 года – и слова: «Жила на свете 21 год».
– Ее могила, – прошептала Йованка.
Я протянул ей фонарь, но она не увидела его. Йованка стояла, вперившись невидящими глазами в поросший травой бугорок. Я пристроил фонарь на соседнем памятнике с похожим на курицу ангелом и начал копать. Наверное, в таком же темпе зарывался в землю боец Красной Армии, которому комиссар сказал, что немецкие танки рядом, а родная артиллерия запаздывает. До гроба я докопался сравнительно быстро и без проблем, если не считать угрызений совести, достигших апогея, когда моя лопатка продырявила нечто фанерное, служившее крышкой скорбного вместилища.
– Господи, – вскрикнула Йованка, – ее похоронили в шкафу!
Честно говоря, я не очень удивился:
– Значит, ничего другого под рукой не оказалось… Посвети‑ка мне!
– Ты хочешь, чтоб я слезла к тебе? – В голосе Йованки послышались нотки легкой паники.
– Мне тут и одному тесно, – обрадовал я ее. – Дай сюда фонарь и отойди подальше или закрой глаза…
Слышно было, как Дорота, стоявшая за соседней могилой, сдавленно простонала:
– Йезус‑Мария, ведь там же… труп!
Я стянул с себя мокрую от пота рубаху и кинул на кучу свеженасыпанной земли. Часы я сунул в карман, а штанины брюк подвернул как можно выше. Тихо было на кладбище в этот излюбленный нечистью час. И небо, как на заказ, было темное без единой Божьей звезды, и ни одного летящего по нему ангела не наблюдалось.
Я набрал воздуха в легкие и поддел лопаткой фанерную дверь. Ничего страшного в шкафу не было: череп, кости, полусгнившие остатки одежды. Платье почему‑то сохранилось лучше всего, оно было совсем не похоронного голубого цвета. А что касается запаха…
– Обуви на ней нет, – пересилив себя, сказал я. – Длинные волосы, платье, кажется, бюстгальтер…
Я достал перочинный ножик и с его помощью приподнял раскисшую ткань.
– Ни драгоценностей, ни часиков я не ви… – Слова встали мне поперек горла. И неудивительно, холера ясна! Не дай вам бог копаться в том, что осталось от двадцатилетней девушки, умершей к тому же не своей смертью и похороненной в ящике, который можно увидеть на арене цирка у фокусника… Но я, признаться, сразу же обо всем забыл, когда увидел то, что хотел увидеть.
– А это ведь была не мина, – подняв голову, сообщил я своим дамам.
– Откуда ты знаешь, – слабым голосом отозвалась Дорота, только что заглянувшая в могилу. – От нее же одни косточки остались…
– У нее совершенно целые ступни ног… И не могли осколки так раздробить ее грудную клетку.
– И что же это было? – Взявшая в руки фонарь Йованка присела на корточки у края могилы.
Слава богу, она не видела того, в чем я в этот момент копался острием ножика. Кривясь от омерзения, я ковырнул невыносимо смердящий кошмар… и докопался‑таки до истины. Грудку праха я поднял наверх на штыке лопатки и судорожно глотнул воздух.
– Йованка, дай платок… Это может нам пригодиться.
Моя помощница оказалась куда менее брезгливой.
– Это? – спросила она, поворошив мою добычу нежным женским пальчиком.
Почему‑то я подумал о том, что длинные ногти ей очень даже не помешали бы.
– Но это же пуля, – удивилась Йованка.
– Автоматная пуля калибра пять пятьдесят шесть, – уточнил я. – Натовский калибр. Наши «бериллы» стреляют как раз такими пулями. С близкого расстояния у них большая пробивная сила. Это была длинная очередь, которая изрешетила ей грудь. Все остальные пули прошли навылет, а наша красавица наткнулась, должно быть, на что‑то твердое…
Дорота чуть не задохнулась от волнения.
– Ты ничего не путаешь?… Выходит, ее застрелили… наши!
– Не застрелили, а развалили очередью на две половины. Тот, кто стрелял, всадил практически всю обойму, причем большинство пуль уже в труп. Эта пуля попала в нее, когда она лежала на земле. Попала и отскочила от чего‑то твердого под телом, ну, скажем, от камня, и уже рикошетом по новой вошла в тело.
– Но ведь натовское оружие могло попасть…
– Не спорю. Из «берилла» могли стрелять и бандиты. Только здесь, в Югославии, предпочитают «Калашникова». Дешево, просто, безотказно… А потом вспомните, кто привез Ану в больницу… Если она покинула клинику в тот же день, ее попросту ждали те, кто привез. Ждали, чтобы отвезти домой…
– Или на кладбище, – закончила за меня Йованка.
Где‑то неподалеку ухнула сова.
– Йезус‑Мария! – вздрогнула журналистка. – А вы уверены, что это та девушка? Доктор Булатович не мог что‑нибудь напутать?
Пришлось мне снова присесть в могиле.
– Вот это – тазобедренная кость, а вот это… – я подцепил белую длинную тряпку, – бинт. Булатович говорил, что у девушки было ранение бедра… Нет, милые мои, доктора убили не противники абортов, убили его, чтобы закрыть ему рот. Доктор знал много, слишком много, по их мнению…
– Странно все это, – задумчиво сказала Йованка.
– Странно и довольно глупо, точнее, непрофессионально, – согласился я. – Такое впечатление, что убийцу Аны подвели нервы… И не проще ли было зарыть ее где‑нибудь в лесочке? Зачем лишние хлопоты, не говоря уж о риске? Ведь те, кого видели последними с жертвой, становятся первыми подозреваемыми. А последними, насколько я понимаю, были польские ребята, которые привезли ее в клинику двадцать четвертого марта девяносто пятого года…
– Бред какой‑то, – пробормотала Дорота.
Я закрыл фоб и вылез из могилы. Только теперь я почувствовал, как холодно по ночам на боснийских кладбищах осенью. На заброшенных, забытых Богом и людьми маленьких деревенских кладбищах.
– Но зачем, зачем? – В черных глазах, смотревших на меня, были боль и недоумение. – Зачем польским солдатам нужно было убивать Ану? Они ведь даже не знали ее…
Я натянул на себя рубаху и взялся за лопату.
– Ну, в конце концов, это мог быть просто несчастный случай. Может быть, Ана попыталась бежать от них и кто‑то выстрелил ей вслед…
– Весь автоматный магазин? – Йованка горько вздохнула. – Не надо, Марчин, ты же сам не веришь в эту сказку.
– Один мог ранить ее, а другой добить. Это ведь ЧП, если солдаты миротворческих сил стреляют в гражданское лицо, тем более в девушку… в местную девушку. Представляете, какой был бы шум, если б дело получило огласку?
Дорота неожиданно поддержала меня:
– А вот это уже мотив, и еще какой! Сенсация, мировая сенсация: польские солдаты – убийцы!..
Поплевав на ладони, я начал закапывать оскверненную могилу.

«Астра» Дороты стояла рядом с большим дубом, прикрытая густыми зарослями орешника. Увидеть ее со стороны мог лишь тот, кто находился на вершине Печинаца с мощным биноклем в руках. Гора Трех Скелетов маячила на фоне темно‑синего предрассветного неба мрачным черным массивом, близкая и в то же время недостижимо далекая.
– Ну вот и она, – тихо сказал я. – Черная Ведьма. Все такая же… окаянная.
– Так это и есть ваш Печинац. – Дорота удивленно захлопала ресницами. – Слушайте, а мне казалось, мы едем в другую сторону…
– Тут всем что‑то кажется, – поежилась Йованка.
Дорота выключила двигатель и принялась массировать уставшую шею.
– И что дальше, шеф?
Я с наслаждением потянулся.
– Уже рассветает. Встанет солнышко, защебечут птички, будет тепло. Сто лет не был в настоящем большом лесу.
– Ты… ты серьезно? – Глаза у Дороты стали большими и круглыми. – Ты хочешь туда пойти? На эту гору?… Йезус‑Мария, да у тебя и вправду поехала крыша!
– Ничуть, – возразил я. – Просто я человек последовательный в своих действиях.
– И поэтому ты опять лезешь на то же минное поле?
– То было на другой стороне горы. Мне туда не надо.
Сидевшая за моей спиной Йованка шумно вздохнула:
– А на этой стороне ты что забыл?
– Можно, конечно, поехать в Белград или в Сараево и поискать школу, в которой тебя учили говорить по‑английски. Или университет, в котором есть кафедра полонистики. Не могла ты у своего Ромека научиться такому чистому польскому… А может, кто‑то из твоих родителей поляк? Или русский? Или у тебя был еще один муж, и был он ну, скажем, английским дипломатом… Короче, есть куча всяческих вариантов. Но все они, все до одного, ведут сюда, на Печинац, где тебя нашли весной девяносто пятого…
– И откуда видна с высоты моя прошлая жизнь, – невесело подхватила Йованка. – Только подниматься на эту высоту нам придется с миноискателем…
– Все верно, – кивнул я. – С одним лишь уточнением: на гору пойдет сумасшедший детектив Малкош…
– И его не менее безумная клиентка, – невозмутимо продолжила начатую фразу Йованка. – А дорогой пани редакторше мы все расскажем, когда вернемся с экскурсии. – И, мило улыбнувшись Дороте, Йованка добавила: – С подробностями расскажем, так что не расстраивайтесь, милочка.
Ее тон мне категорически не понравился.
– Ты тоже со мной не пойдешь, – холодно сказал я.
– Пойду, – спокойно возразила Йованка. – Не забывай, зачем мы здесь…
И тут совершенно неожиданно для меня в разговор вмешалась Супердвадцатка:
– Вот именно! Мы же не на прогулку собираемся. Речь идет о жизни ребенка! Слышите?
Мы с Йованкой слышали ее, и даже очень хорошо. С нескрываемым изумлением смотрели мы на нашу юную спутницу.
– Я тут размышляла на эту тему, – сообщила нам Дорота. – А почему бы нам не пойти другим путем? Ну, например, я могу написать статью о Йованке и Оле, такую, знаете, чтоб вся Польша ахнула…
– Статью, – тупо повторил я.
– История – супер! И вовсе тебе не нужно лезть на минное поле: такой матерьяльчик у меня с руками оторвут!
– Минуточку! – Я с трудом приходил в себя. – Ты хочешь заработать деньги на чужом…
Дорота протестующе замахала руками:
– Ты не так меня понял! Я вовсе не хочу… то есть я, конечно же, хочу зарабатывать хорошие деньги, но в данном случае дело вовсе не в моих личных интересах. Я знаю, сколько стоит пересадка костного мозга, большие деньги, очень большие. Но они у нас будут, если читающая Польша узнает историю маленькой Оли и ее удивительной матери…
– Какой‑какой? – переспросила Йованка. Ресницы Дороты вспорхнули и полетели по салону, трепеща крылышками.
– Ну не такой, как все, нетипичной – я в этом смысле. Амнезия, темное прошлое, эта дурацкая мысль поехать в Боснию, под пули, и с кем – с незадачливым героем моей прошлой статьи!.. Йезус‑Мария, да это же не материал, а рыдание! Такой попадается журналисту раз в жизни, да и то далеко не каждому…
– И ты написала бы об этом? – мягко спросил я.
– Да я уже пишу! – воскликнула Дорота.
Я украдкой взглянул на Йованку. Лоб у нее был наморщен, кулаки сжаты.
– Ну вот что, – сказал я. – Высоко ценю твой порыв, моя дорогая. И спасибо тебе за помощь… Место тут тихое, безопасное. Вот здесь и подождите меня, а заодно обдумайте детали будущей пиар‑кампании…
– А говна на саперной лопатке не желаете, пан Малкош? – взорвалась моя боевая спутница Йованка Бигосяк. – И выбей себе это из головы, детектив долбаный! Ты мне нужен живой, и вовсе не для того, чтобы ходить с тобой под ручку с протянутой рукой… Читающая Польша, видите ли, фонд!.. Не мы с Олей, а ты, Малкош, нуждаешься в помощи…
– Я?!
– Да нормальным людям осточертели несчастные матери, умоляющие помочь своим смертельно больным детям… Другое дело – вышибленный из Войска польского офицер, бессребреник, настоящий герой, собиравший руками кишки своих солдат на минном поле…
– Кто тебе сказал о кишках? – Голос у меня предательски дрогнул. – Так в статье было написано?!
Дорота поджала губы:
– А если и написано? Что такого? Это же правда, я узнавала у Ольшевского…
Я зажмурил глаза:
– Слушай, девочка. Я понимаю, что твои читатели обожают смаковать подробности. Но у моих ребят есть родители. – Я сорвался на крик: – У всех троих, слышишь?!. Я разговаривал с ними. Я сказал им, что смерть их детей была несчастным случаем, заурядным армейским ЧП, без всяких ужасов… Ба‑бах! – и человека не стало…
– Не кричи на нее, – осадила меня Йованка. – Она и не писала, что твои парни умирали долго и тяжело.
– Вот именно, – надула губы журналистка. – Он, видите ли, даже не прочитал, не удосужился. Очень уж был занят…
Йованка презрительно усмехнулась:
– Еще бы! Запой – дело серьезное…
Я не верил ушам: они преспокойно разговаривали друг с другом! Они нашли общий язык… Господи, дивны дела Твои!
Дорота на голубом, как говорится, глазу задавала вопрос Йованке, яростно расчесывавшей свои черные патлы на заднем сиденье «опеля»:
– Ну и все‑таки… Как тебе мое предложение?
Поразительно, Йованка на полном серьезе отвечала ей:
– Надо подумать… Наверное, ты права. Лезть на гору, конечно, романтично, но уж больно глупо. Подорваться на мине можно и в Польше, а потому… – Расческа у Йованки с треском сломалась. – А потому, холера, мы возвращаемся домой!.. И спасибо тебе за помощь, Дорота, я никогда этого не забуду.
В эти мгновения они почти любили друг друга. Я открыл рот и, разумеется, все испортил:
– И мое вам спасибо за все, милые дамы! И возвращайтесь‑ка домой, черт бы вас побрал! Если все пойдет как я задумал, догоню вас через денек‑другой. Если возникнут осложнения, буду в Польше еще раньше вас…
– Каким же образом? – Брови у Йованки приподнялись.
– На персональном самолете, заказанном паном Ольшевским.
– Марчин, а ты не бредишь? – заглянула мне в глаза хозяйка красной «астры». – Ты уверен, что вернешься живым с горы?
– На девяносто восемь процентов.
Глаза у журналистки округлились.
– Откуда такая уверенность?
– Он у нас большой оптимист, – ядовито пояснила ей Йованка.
– Милые дамы! – Я снисходительно усмехнулся, кретин несчастный. – Саперы прокладывают дорогу войскам. Через минные поля, в частности. Как правило, ночью и под вражеским огнем… И гибнут только немногие из них. А уж в мирное время и вовсе единицы. Когда сапер подрывается на мине – его ошибка, та самая, единственная и неповторимая. Как гибель хорошего водителя в дневное время на отличном шоссе…
– Ах вот оно что! – Дорота задумалась. – То есть ты хочешь сказать, что тот, кто идет следом за хорошим сапером…
– Ну а ты как думала! – попался на удочку я. – Проверено на практике… Постой‑постой, ты к чему это?
– А к тому, что я пойду с тобой. В конце концов, читающая Польша может и подождать немного, правда, Йованка?
Черноволосая ведьма многозначительно промолчала.
– Слушай, по‑моему, не я, ты спятила! – запоздало возмутился я. – Ты чокнутая!
– Ага, чокнутая, – легко согласилась Дорота Ковалек. – Я ведь журналистка, а все журналисты с приветом и наилучшими пожеланиями.
– По‑моему, ты еще только учишься на журналистку, – уточнил я. – Ты думаешь, мы здесь в игрушки играем? Это – Босния, девочка. Здесь погибло столько вашего брата…
– Без тебя знаю сколько! – отрезала Дорота. – А еще знаю, что это для меня шанс! Шанс сделать себе имя, шанс попасть в штат хорошего издания, минуя постель главного редактора, похотливого карлика с лысой головой и слюнявыми губами…
– Надеюсь, ты еще не успела переспать с начальством журнальчика «Политика»?
Дорота гордо вскинула голову:
– Вот еще!.. И не собираюсь. – Она с укоризной глянула на меня: – Да пойми ты, Марчин, я хочу стать настоящей журналисткой и знаю, что у меня есть данные…
– И не уговаривай, я не возьму тебя.
Дорота Ковалек пожала плечами:
– Тебе же хуже.
– Почему же?
– А потому, что я пойду за тобой следом, и ничего ты со мной не поделаешь.
– Спасибо, что предупредила. Придется мне связать тебя.
– А я тебя обвиню в покушении на мою честь и достоинство!
– Дурочка, я ведь все расскажу тебе, когда вернусь, мы же договорились…
– Если вернешься ты, значит, смогу и я вернуться. На мины нарывается тот, кто идет первым. Повторяю: мне нужно пойти с вами…
– С нами?!
– Ну да, ведь не пойдешь же ты без Йованки. А мне нужно ничуть не меньше, чем ей… Кстати, а тебе‑то зачем эта чертова гора?
– Ну, есть у меня там… А почему я, собственно, должен отчитываться перед тобой?
– Ага! Тебе и сказать‑то нечего, – торжествующе воскликнула Дорота. – Это ты, ты должен сидеть здесь, на полянке под дубом, и терпеливо ждать нас!..
– Ну знаешь! – Я чуть не задохнулся от возмущения. – Ну хотя бы ты ей скажи, что глупо, – обратился я к Йованке, не проронившей ни слова во время безнадежно проигранной словесной баталии. – Ты ведь не идешь со мной?
– С чего ты взял? – холодно вопросила Йованка. – Я тебе уже говорила, и не раз: без меня ты никуда не пойдешь… И в Польшу мы если и поедем, то только вместе. Но раз уж ты собрался полазить по горам, ничего с тобой не поделаешь… Денег у меня, как тебе известно, нет, так что ничего, кроме как себя в спутники, предложить тебе не могу. Так сказать, натурой, черт бы тебя подрал, Малкош!..
– В конце концов, если хотите, давайте проголосуем, – доконала меня голубоглазая говнюха. – Кто за то, чтобы пойти на Печинац втроем, поднимите руки…
Как и следовало ожидать, они победили с перевесом в один голос.

Я вдруг остановился на полушаге. Еще через миг я увидел практически сливавшийся с зеленью леса силуэт мужчины в камуфляже, а затем сверкнула оптика его бинокля.
– Не двигаться, – прошептал я.
Елочка, за которой мы стояли, надежно скрывала нашу троицу, зеленая, рождественская елочка, правда без игрушек. Начинались игры совершенно иного рода. Я снял рюкзак и вынул из него свой бинокль.
– Кто это? – выдохнула вставшая на колени Йованка.
– Местный орнитолог, – усмехнулся я. – Будем возвращаться. Пойдем по старым следам. Прячьтесь за кустами, пригибайте пониже головы…
Прячась за еловым подростом, мы вернулись метров на двести и пошли на юг, к дороге. Риск нарваться на военный патруль многократно увеличивался, но другого пути к горе для нас попросту не было. С востока к лесу примыкали луга и выгоны для скота, места совершенно открытые. Туда и смотрел в бинокль мужчина в камуфляже, там и ждал увидеть нас.
– Кто это все‑таки мог быть? – Йованке пришлось вытерпеть минут пятнадцать, прежде чем она задала этот вопрос.
– Тот, кто подготовился к прогулке по горам лучше нас. На нем спецназовский комбинезон, а не платье в горошек, как у некоторых.
– Надо было предупреждать заранее, – сердито сказала Дорота. – Ты же не сказал…
– А ведь он еще вчера знал, что пойдет на Печинац. – Йованка уничтожила меня взглядом. – Знал и словом не обмолвился… Я догадываюсь почему. Он надеется, что мы отстанем от него.
– Йованка!..
– Я уже сто лет Йованка! Я старая, умная!.. Куда ты нас ведешь, к машине Дороты?
– Разве? – Я полез за компасом.
Нет, и на этот раз перехитрить своих спутниц мне не удалось.
– Я сказал вам неправду, девочки. Это был не орнитолог…
– И что из этого следует? – Голубоглазая журналистка вполне освоила наши с Йованкой словесные обороты.
– А то, что за нами следят, – пояснил я, – И тому, кто занимается этим, плевать на миротворцев. Он не боится их… А вот нам его нужно опасаться…
– …Из чего и следует, – хмуро продолжила за меня Йованка, – что нам надо уезжать в Польшу, пока не поздно. И всем троим, пан детектив.
– Это один вариант.
– А есть другой? – оживилась Дорота.
– Одному человеку в три раза проще…
– И не мечтай! – перебила меня Йованка. – Одного тебя я теперь и пописать не отпущу…
– Ну начинается! – замахала руками Дорота. – Мы ведь решили: если идешь ты, идем и мы с Йованкой…
Я кисло улыбнулся:
– Ну тогда я пошел…
– Куда?! – с поразительной синхронностью воскликнули обе.
– На рекогносцировку… Ну, местность разведать, холера!..
– Хочешь удрать от нас? – Йованка испытующе взглянула на меня – так прищуривается снайпер, когда выцеливает жертву.
Гора, у подножия которой мы застряли, называлась горой Трех Скелетов, а еще Черной Ведьмой, а еще Печинацем. От места, где мы стояли, до машины Дороты можно было добраться незамеченными, а до горы… Только в лесу, старом хвойном лесу, которым щетинились склоны Печинаца, можно было чувствовать себя в относительной безопасности, но до него было далеко, очень далеко. И если бы каким‑то чудом мы добрались до леса, о возвращении назад уже не могло быть и речи. Именно об этом думала смотревшая на гору из‑под ладони Йованка.
– И зарубите себе на носу, – сказал я. – Я вас не оставлю, а если уж это случится, у меня будут на то причины. Это – война, а я для вас теперь не Марчин, а пан командир. Если кому‑то захочется писать, скажите: «Пан командир, я хочу писать». И никаких самовольных отлучек в сторону… Ясно? Ну а теперь я пойду.
– Пописать, пан командир? – живо заинтересовалась Дорота.
– И заодно разведать местность. Вопросы есть?

Я нырнул в кусты прежде, чем возникли вопросы у подчиненных. Минут десять я продирался сквозь заросли орешника и молодой березняк. Большой дуб, на который я хотел залезть, рос на краю поляны. Через нее я полз по‑пластунски, обнюхивая каждый подозрительный бугорок. Я как раз поднимался на ноги, когда услышал его насмешливое замечание:
– Так и нужно было идти – с гордо поднятой головой. Чего вы боитесь, пан Малкош? Эта часть местности давно разминирована.
– Вот так встреча! – вырвалось у меня. – Что вы тут делаете в такую рань?
– Как это «что»? – Сержант Мило Недич, сменивший свою кожаную куртку на камуфляж, сделал вид, что удивился. – Я выгуливаю Усташа, мой пес любит утренние прогулки.
Умный кобель немедленно подтвердил версию хозяина, выскочив из кустов. Глаза его сияли от удовольствия.
– И вы всегда гуляете с автоматом?
– Нет, – сказал Недич и поправил брезентовый ремень на плече. – «Калашникова» я беру с собой только в исключительных случаях. Как сегодня… Хорошенького шума вы наделали у нас, пан Малкош.
– Я?!
– Небольшой Сталинград на Ежиновой Гурке, жестокое убийство… Это уже слишком для нашей тихой территории. Новости у нас распространяются молниеносно. Провинция, капитан. Между прочим, вы были последним, кого видели у дома доктора Булатовича…
– А я и не знал, что у вас есть свои люди по ту сторону границы. Дом доктора – за мостом.
Недич усмехнулся:
– А за мостом, как на том свете?… Да нет, не совсем так. – Сержант сунул руку под куртку и достал оттуда пистолет. На этот раз в руке у него оказался крутой австрийский «глок», который он и засунул за пояс. – Я полицейский, я обязан держать нос по ветру. Не скрою, вы меня очень интересуете… А где пани Бигосяк?
– Уж не думаете ли вы, что я потащу ее с собой на Печинац?
– На Печинац? Так‑так… Ну а почему бы и ей не прогуляться с вами?
– Она ведь женщина, а я поляк. Неужели вы думаете, что польский офицер полезет с женщинами на минное поле?
– Ах, все‑таки с женщинами… И та красотка с вами. Я знаю, зачем вы поехали к доктору Булатовичу. Я не знаю, кто убил его, но вполне возможно, что это сделали вы. Или пани Бигосяк… Только не надо говорить мне, что она на это не способна!..
– Ну, теоретически это могли сделать и вы… А если исходить из фактов, она действительно не могла этого сделать. Вчера мы с ней не расставались ни на минуту…
– Что вы говорите!
– Да, нас на какое‑то время разлучили после Ежиновой, но это продолжалось недолго, совсем недолго. И потом мы находились на территории воинской части, фактически под стражей…
– Из‑под которой благополучно сбежали… Послушайте, Малкош, а вам не кажется, что все это по меньшей мере странно? Две боснийских девушки попадают в беду. Так во всяком случае, утверждает та, которая осталась в живых… Другая, насколько я знаю, погибает в тот же день при невыясненных обстоятельствах. А этой ночью гибнет человек, может быть единственный, который кое‑что помнит о двух девушках… Интересно, правда?
– Не очень, – холодно возразил я. – По‑вашему, пани Бигосяк только для того и приехала из Польши, чтобы убрать неудобного свидетеля? Да он ничего толком уже и не помнит, он очень старый, ваш доктор Булатович. То, что узнали от него мы, сто раз могли узнать вы, сержант…
– Если б знал, кого спрашивать. Так уж получилось, что вы навели меня на Булатовича.
– Вы все‑таки следите за нами?… Где ваш бинокль, сержант? Или у вас есть подручный?
– Подручный? – Недич недоуменно воззрился на меня. – О чем вы? Вы что, кого‑то видели здесь?… Уверяю вас, я один. Со мной только Усташ, и никакого бинокля у меня нет.
– И вы никогда не интересовались орнитологией…
– Послушайте, шутки в сторону! Это были мужчины? Сколько их было? Вы видели оружие?…
– Я видел одного в камуфляжном комбинезоне… Если не секрет, сержант, а вы что здесь делаете?
– Не догадываетесь? Я ждал вас.
– Вот именно здесь?
– Хорошее место, самое лучшее, чтобы перехватить тех, что идут на Печинац. – Сержант посмотрел на меня исподлобья и добавил: – Идут, заметьте, скрытно, тайком от хорошего полицейского Недича.
– А почему вы решили, что мы пойдем на Печинац?
– Когда мы с вами впервые встретились, вы крутились около Печинаца. С Костасом вы говорили о Печинаце. Тут нашли раненых девушек, и тут вы потеряли своих солдат, пан капитан. Я и подумал: сейчас, когда у вас начинает гореть земля под ногами, вы обязательно окажетесь здесь. Вы и ваша пани Бигосяк.
– Ваш брат тоже погиб под Печинацем, – заметил я. – Слушайте, а кто тот солдат на снимке, который вы показывали Йованке?
Сержант Недич не ответил. Вместо этого он сунул руку за спину, где некоторые хорошие полицейские носят сами знаете что. «Ну вот, сейчас он достанет своего верного „стечкина"», – подумал я, и на этот раз ошибся. Вместо «стечкина» на свет божий появился хорошо мне знакомый кольт.
– Держите, – протянув мне револьвер, сказал сержант. – Ваши отпечатки пальцев мне больше не нужны, а вам эта штука может пригодиться.
– Вы серьезно?…
– Да возьмите же! – усмехнулся державший револьвер за ствол Недич. – Только не показывайте его вашей… Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но лучше вам иметь туза в рукаве на всякий случай. Она – опасная женщина…
Я взял кольт.
– Что вы имеете в виду, черт бы вас побрал?
– Даже если она ничего не помнит – а это не факт, капитан, – она была на горе. Не где‑то около линии фронта, а на Печинаце, то есть в самом пекле. Вы никогда не задумывались, а что она там делала?
– Это была не она, – хмуро возразил я, пряча кольт, как Недич, за спину. – Той девушки с Печинаца уже нет, сержант. От нее осталось только тело и страшные сны…
– И ребенок, – спокойно добавил сержант. – Больной ребенок. Ради спасения своего ребенка мать способна на все.
– Я не понимаю, к чему вы клоните.
– Послушайте, Малкош. Она могла бы и не возвращаться сюда, если б и вправду ничего не помнила. Она теперь другая, она полячка, ваша соотечественница… А если она все прекрасно помнит? Помнит и боится тех, кто помнит ее?… Ту, другую, девушку с Печинаца, как вы говорите? Итак, вы идете на гору, капитан? Как я понимаю, идете один? – (Я не видел выражения его лица, я гладил Усташа.) – Имейте в виду, после окончания войны никто еще не поднимался на Черную Ведьму…
– Потому что незачем было. А мне нужно.
На прощание я вскинул кулак правой руки.
– Малкош! – окликнул сержант, когда я шел по поляне. – Я не знаю, что ты найдешь там, на вершине, но дружески советую: не спускай с нее глаз.
Я махнул ему рукой и ушел не оглядываясь.

Возвращение к милым дамам заняло около часа, большую часть которого я просидел под кустом, ожидая ухода Недича. Не скрою, все это время тлела в моей душе слабая искорка надежды на женское благоразумие. Я надеялся, что терпение моих спутниц лопнет и они уйдут, не дождавшись меня. И они действительно не вытерпели, ушли с бивака, но не к машине, а в другую сторону, то есть искать меня. На шею мне с радостным криком никто не бросился. Более того, мрачная Йованка плюнула в сердцах на мой правый ботинок и выругалась по‑русски так, что у меня уши завернулись в трубочки.
– Где тебя черти носили, Малкош?
Я хотел отшутиться, сказать, что черти носили меня к девочкам Мамы Хагедушич, но Йованка, стиснув кулаки, так смотрела на меня, что правда сама сорвалась с грешного моего языка:
– Я встретил Мило Недича неподалеку.
– Что?!
– Ладно, потом, по дороге. Нужно уходить отсюда, и как можно скорей… Слушайте, может, кто‑то из вас передумал?
Лучше бы я не говорил этого.
– Ну и гад же ты, пан командир! – покачала головой юная златовласая ведьма, переглянувшись со своей чернявой товаркой. – Мы ждем, переживаем, не знаем, что и подумать, а он…
Одним словом, вскоре мы пошли. Впрочем, «пошли» не совсем точно сказано. Путь до поляны мои очаровательные амазонки проделали ползком, на коленях и на полусогнутых. Возражений и протестов подчиненных я, разумеется, не слышал, потому как на ушах у меня были наушники, а в руках миноискатель. Еще с километр мы быстрым шагом шли через старую дубовую рощу. По дороге я рассказал спутницам, как нарвался на сержанта. По‑военному кратко, тезисно, без ненужных подробностей. За рощей начались густые заросли лещины, потом кусты вдруг расступились и впереди открылся широкий, совершенно открытый луг в коровьих лепехах, а за ним, метрах в трехстах, мы увидели бронетранспортер.
БТР стоял на шоссе, точнее, на той самой, пропади она пропадом, дороге, которая вела на перевал и где сержант Мило Недич впервые возник на нашем пути. Я достал из рюкзака бинокль.
После минутной рекогносцировки я констатировал:
– Совершенно ясная и безусловная холера! Только их нам и не хватало для полного счастья.
– Поляки? – выдохнула Йованка.
– Они самые.
В этот момент вставшее уже солнце ослепительно отразилось от оптики моего соотечественника, стоявшего на броне боевой машины. Я успел завалить в траву привставшую на коленях Йованку. Причем совершенно необъяснимым образом она оказалась на спине, а я на ней сверху, уткнувшись лицом в ее пышный бюст. Подняв голову примерно через минуту, я нарвался на взгляд черных недоуменно вытаращенных глаз.
– Тебе что, плохо?
– Хорошо, – пробормотал я. – То есть, по правде говоря, ничего хорошего… Похоже, и ребята Ольшевского горят желанием встретиться с нами.
– И что из этого… – начала было Дорота и осеклась. Она выхватила у меня из рук бинокль и припала к нему. – Сержантик… Симпатичный. А вот и второй вылез, с автоматом… – Она шумно вздохнула. – Круто! Что за оглобля у них на башне?
– Крупнокалиберный пулемет, – сказал я. – Сматываться нужно отсюда, мои дорогие.
– Выходит, за нами охотятся? Класс! – восхищенно воскликнула обладательница самых голубых очей на свете. – Крупнокалиберный, Йезус‑Мария!.. А он еще не хотел брать нас с собой!

Остановился я, когда под ногами захлюпало. Я сел на высокую кочку и начал стягивать башмаки.
– Будешь мыть ноги? – удивилась Йованка, когда я засунул в рюкзак снятые носки.
Я протянул ей парочку пластиковых мешков для мусора:
– Раздевайтесь, мои красавицы.
– Догола? – взвизгнула Дорота.
В рюкзаке нашлись мешки и для Супердвадцатки.
– Впереди вода, – пояснил я. – Не дай бог, если промочим верхнюю одежду и обувь. Через болото пойдем налегке и босиком…
– Откуда оно взялось здесь? – Лицо Йованки не покидало выражение растерянности.
– Болото? Там дальше деревня, вернее, что от нее осталось. Тем, кто жил здесь, одних мин вокруг деревни показалось мало. Эти умники устроили запруду на речке. Потом деревня сгорела. Вода залила минное поле, вот мы имеем то, что имеем… Предупреждаю, водичка холодная, зато на той стороне переоденетесь в сухое. Но идти будем долго…
– Долго? – не поверила журналистка.
– Здесь точно никто не разминировал. Придется соблюдать все предосторожности. Световой день короткий, боюсь, что ночевать будем в лесу. Тогда вы мне скажете спасибо за сухую одежду.
Короткий инструктаж я завершил эффектным мужским стриптизом: рубаха, майка… К сожалению, ловко снять с себя джинсы у меня не получилось. Запрыгав на одной ноге, я неуклюже плюхнулся на мокрую кочку. С шумом промчались над самой водой две серые утицы и селезень. Сначала Дорота через голову стянула с себя синее в белый горошек платье, оставшись в белых трусиках и купальном лифчике. Тело у нее было ухоженное, смуглое от морского загара.
– Нравится? – прозвучало у меня за спиной.
Я оглянулся и увидел свою работодательницу в воинственном великолепии. Широко расставив ноги в тяжелых армейских ботинках, она стояла надо мной, ее железные кулаки были уперты в бока, а глаза опасно сужены.
– Могу поспорить, – чеканя каждое слово, сказала она, – что ты забыл попросить Блажейского принести мешок с моей одеждой…
Я готов был провалиться сквозь землю. Оправдания мне не было, я действительно забыл, что ее вещички Блажейский повесил сушить за гостиницей. Как монумент укора, Йованка высилась надо мной – черноволосая, в моей рубахе и в моих запасных шортах. Вполне возможно, в моих сатиновых трусах. Голову бы дал на отсечение, что под рубахой у нее не было ничего: лифчика я отродясь не носил.
– Ничего страшного, – полепетал я. – Пойдешь замыкающей.
– Я и так шла последней, – безжалостно заметила Йованка.
– Значит, не нужно раздеваться…
– Чтобы ночью схлопотать пневмонию и умереть?… Не дождешься!.. Надеюсь, ты, Малкош, найдешь в себе силы не так часто оглядываться?
Я поспешно заверил, что так оно, конечно же, и будет.
– Слово польского офицера, – торжественно поклялся я. – Только бинты с колен не снимай: локти, колени и задницы нам пригодятся на горе.

Продвигались мы медленно, воды было по голень. Метров через двести я взял щуп в зубы и немного прибавил шагу: мин там, где мы шли, похоже, не было. А шли мы по архипелагу маленьких островков, практически на виду у всего белого света. Разве только от ребят с бронетранспортера мы были надежно прикрыты безымянной горой у перевала.
До насыпи, окружавшей пожарище, оставалось всего ничего, когда начались неожиданности. Сначала я наступил. Нет, не на пехотную мину, как поначалу подумал, а на вспоротую ножом ржавую консервную банку из‑под тушенки. Я наступил на нее босой подошвой правой ноги, на которую, к счастью, еще не успел перенести тяжесть тела. Я представил себе рваную рану, чреватую неизбежной гангреной, и присел на корточках перевести дух. В этот миг я и увидел ползшего по воздуху слизняка. Ему зачем‑то приспичило попасть с одной небольшой кочки на другую, еще меньше, и он полз в избранном направлении, совершенно игнорируя закон всемирного тяготения. Слизняк остановился, пошевелил рожками.
– Это надо же! – восхищенно воскликнул я и чуть было не оглянулся, чего, разумеется, категорически нельзя было делать, но тут вдруг до меня дошло, что никакое это не чудо природы, ползет эта маленькая тварь вовсе не по воздуху… Я протянул палец и поддел тонкую рыболовную леску, каковую сообразительный слизняк использовал в качестве мостика.
– Назад! И не двигаться! – сквозь зубы процедил я.
Бог улыбнулся нам и на этот раз: вместо пехотной мины на конце мнимой растяжки оказался рыболовный крючок с головой доисторической, уже времен межнационального конфликта, рыбы.
Я хотел было поделиться с девочками радостью, но мою голову на повороте категорически остановили:
– Кому сказано, не пялиться!..
И тогда я, как великое двуногое божество, осторожно взял не доползшего до цели слизняка двумя пальцами и перенес его с лески на маленькую кочку, так и не постигнув, честно говоря, божественным своим смыслом, на кой черт это ему нужно. «А какого хрена ты, старый дурак, лезешь под пули?» – задал я себе закономерный вопрос и не нашел на него ответа.
За первой запрудой уровень воды понизился, но не стало и островков, поросших кустарником, за которыми можно было спрятаться от тех, кто смотрел в бинокль со стороны дубовой рощи. Пришлось нам промежуток между первой и второй запрудами преодолевать на карачках, то бишь на коленях и руках, а через насыпь переползать и вовсе по‑пластунски.
Первый привал мы устроили за остовом поваленного на бок грузовика без колес.
– Сидите и отогревайтесь на солнышке, – сказал я двум с ног до головы перемазанным грязью болотным кикиморам. – Я пойду на разведку.
У тех, кто штурмовал деревню, была в наличии артиллерия. Не уцелело ни одного дома, кое‑где торчали только печные трубы да искалеченные деревья. А еще, как ни странно, высокие каменные заборы, мне на радость. Я шел по единственной улочке стертого с лица земли населенного пункта, не прячась, шел к самому высокому строению, скорее всего к бывшему полицейскому участку, от которого остались одна фронтальная стена и крыльцо с совершенно целой дверью. Она, как в сказке, прямо‑таки умоляла: ну открой меня, Малкош, я тебе покажу тако‑ое!.. Под стеной лежала лестница. Я приставил ее к пустой глазнице окна второго этажа и осторожно взобрался по ступенькам. С высоты полета майского жука я увидел то, что и ожидал. С другой стороны двери было подвешено взрывное устройство такой мощности, что у меня по спине побежали мурашки. Что‑то очень знакомое было в довольно хитроумной системе проводков и растяжек, а вид лежавшего под дверью газового баллона наполнил душу чем‑то вроде радости долгожданной встречи: а вот и он, Газовщик, холера ясна!..
Одним словом, мне было о чем подумать на обратном пути через деревню.
Два тесно прижавшихся друг к другу черных чудища блаженно жмурили глаза на солнцепеке. Когда я подошел поближе, эти страшилища дружно повернулись ко мне спинами, на одной из которых, той, что была похудее, я разглядел след от лямки снятого лифчика.
– Греетесь? – демонстративно глядя в сторону, вопросил я.
– Загораем! – сердито отрезала Йованка, на которой из одежды были одни носки.
А Дорота хохотнула.
– А мы видели, мы видели, – сообщила она голосом, полным ехидства. – Видели, как ты залез на лесенку и смотрел на нас в бинокль…
– Тьфу, срам‑то какой! – сказала Йованка. – Нет, Малкош, ты совершеннейший извращенец: заставить раздеться догола двух женщин для того, чтобы посмотреть на них в бинокль!.. Ну, знаешь, не ожидала, а еще мужик называется!
– У вас, у баб, только одно на уме, – в сердцах отмахнулся я, присаживаясь на колесо разбитого снарядом грузовика. – А между тем ничего хорошего, пани коханы. Если б я не залез на лестницу… Короче, кому‑то очень не хочется, чтобы на Печинац залезли чужие. А мины ставит профессионал, та, что я видел с лестницы, очень даже свеженькая: проводочки не успели поржаветь… Отсюда вывод: максимум осторожности. Этот параноик может быть рядом с нами.
– Параноик? – Йованка покачала головой. – Контуженых тут хватает, конечно, но сумасшедших подрывников через семь лет после войны?… Малкош, ты сам‑то веришь в эту детскую страшилочку?
Я предпочел промолчать.

За деревушкой начинались густо поросшие хвойным лесом склоны горы Печинац. Сразу же за последним на улице домом мы наткнулись на человеческий скелет. Клочки горелого тряпья и кости пахли паленым мясом. В стороне валялся волосатый безглазый череп и ошметья с брезентовыми лямками.
– У него был вещмешок, – определила замедлившая шаги Йованка. – Он шел на гору…
– И не дошел до нее, – прошептала Дорота.
Метров через пятьдесят я остановился и, не оглядываясь, сказал:
– Привал. Можете переодеться.
Я вынул из рюкзака мешки с одеждой моих спутниц и положил на пенек. Сам я переоделся чуть подальше, у взорванного кем‑то мостика через овраг, на дне которого булькал ручей. Когда я вернулся назад, они ждали меня, одетые и даже умывшиеся в родничке, бившем из‑под замшелого камня.
Через полчаса не слишком крутого еще подъема я резко свернул вправо.
– Что, не туда пошли? – испугалась тяжело дышавшая за моей спиной журналистка. Полкилометра пути дались ей с трудом.
Да и я, признаться, подустал перешагивать через многочисленные коряги, проверять щупом каждую подозрительную моховую кочку – их в лесу было без счета.
– Тут шли бои, – пояснил я. – Сербы наступали с запада. Раз была линия фронта, значит, могли быть минные заграждения. Мы пойдем на восток.
– А почему не прямо к вершине? – Йованка отерла рукой вспотевший лоб.
– Этот склон горы хорошо просматривается с перевала.
Мы свернули и шли еще минут двадцать по краю подножия горы. Шли и пришли, холера, как раз туда, где находиться нам ни в коем случае не следовало. Путь преградила широкая осыпь, круто взбиравшаяся ввысь. Каменная, совершенно лишенная растительности.
– Опять пойдем назад? – чуть не заплакала Дорота. – Да ты хоть знаешь, куда идти, Map…
Закончить полный горечи и бессилия вопрос начинающей журналистке не удалось. Сначала я услышал треск ломающегося дерева метрах в десяти от того места, где мы остановились, а потом леденящий душу басовый вой отскочившей рикошетом от камня пули нешуточного калибра. И тут же совсем рядом со мной, мягко шурша, упала подрубленная вершинка ели. До слуха донеслось запоздалое тяжелое дудуканье.
На этот раз командовать нужды не было, на землю мы все трое упали одновременно. От мягкого изумрудно‑зеленого мха, в который я уткнулся лицом, пахло грибной сыростью. Над нами шумел старый хвойный лес, посвистывали мелкие птицы, названия которых знали только орнитологи.
– Что это было? – трагическим шепотом вопросила Дорота. И по тому, как задан был вопрос, я понял: ответ ей уже известен.
– Крупноколиберный пулемет, детка, – сказал я, доставая бинокль. – Тот самый, который ты видела на башне бронетранспортера. Если такая пуля попадет в человека, мало не покажется.
– Они… они стреляли в нас?! Поляки?!.
Я мягко улыбнулся:
– Ну мало ли у кого есть русские «бээрдээмы». А может, югославская армия начала освобождение многострадальных братьев‑боснийцев сербского происхождения?… Так что давайте‑ка отсюда потихонечку и… сами знаете куда.
И мы поползли назад, в лес.
Труп мужчины с большим вещмешком лежал в кустах метрах в тридцати от осыпи. На нем я мог наглядно продемонстрировать Дороте, на что способна пуля калибра 12,7 миллиметров, выпущенная из советского крупнокалиберного пулемета. Убитый пару часов назад босниец лет сорока лежал с широко раскрытым ртом и остекленевшими глазами. Пуля, угодившая ему в бок, буквально разворотила тело.
– Йезус! – ахнула Дорота. – Да в эту дыру кулак можно засунуть!..
Вряд ли она была способна на такой подвиг. Закрыв рот ладонью, Дорота Ковалек со стоном метнулась в кусты. Йованка стояла над трупом, невозмутимая, как робот.
– А он был не один, – тихо сказала она, склонившись над убитым. – Смотри, как лежит: его переворачивали. И рюкзак у него… видишь?
Ни одна пуля на свете не смогла бы сделать того, что предстало взору. Небритого боснийца со странно знакомым мне лицом оттащили в кусты метра на три, что было видно по кровавому следу на траве. Клапан рюкзака был расстегнут, подкладка кожаной куртки аккуратно разрезана.
– У него там было что‑то ценное, – предположил я. – Те, кто шел с ним, забрали денежки дровосека.
– Ну не пропадать же добру, – резонно заметила Йованка.
Нагнувшись, я растянул горловину рюкзака. Два набитых магазина от АК лежали сверху.
– Патронов, похоже, у них хватает. – Лицо у вылезшей из кустов Дороты было чуть менее бледное, чем у трупа. – Интересно, был прощальный салют или обошлись без него?… Слушай, Марчин, а кто это?
Убитый был в камуфляже, не в армейском, а в том самом, что можно купить на любом рынке. В такой одежде у нас, в Польше, многие ходят по грибы. Левый рукав у него был испачкан кровью, только не свежей, а уже запекшейся, давней. Когда этот тип стоял, положив руки на капот светло‑зеленого вездехода, пятна еще не было.
– Ты спрашиваешь, кто это? А бог его знает, – думая о своем, вздохнул я.
– А это что? – Йованка показала пальцем на рукав убитого. – Он был ранен… Слушай, кажется, я уже видела его последний раз на Ежиновой… Видела, и даже стреляла в него.
– И не убила почему‑то, – себе под нос пробормотал я.
Присев, Йованка закатала рукав боснийца. Пластырь, которым была заклеена рана на предплечье, отодрался легко. Это было легкое касательное ранение от пули стандартного калибра. Скорее всего автоматной.
– Ну точно. – Йованка опустила рукав камуфляжки и полезла в открытый мной рюкзак. – А вот и тротил…
Похожие на куски мыла пачки она положила на траву.
– Тебя ничего не удивляет, Марчин?
– Удивляет, – кивнул я. – Откуда ты знаешь, как выглядит тротил?
Вопрос явно застал ее врасплох.
– Ну… что ж, я совсем дикая, по‑твоему, книжек не читаю, телевизора не смотрю?
Граната с ввинченным запалом лежала в левом боковом кармане рюкзака. С поразительным спокойствием Йованка вынула ее на свет божий и протянула мне. Запал я вывинтил и сунул его в левый карман джинсов, гранату Ф‑1 – в правый карман куртки.
– А тебе не кажется, что это он?
– Он? Кого ты имеешь в виду?
– Газовщика.
Я вынул запал из кармана находившегося в непосредственной близости от жизненно важного органа и переложил его в задний. Со шрамами на заднице у меня остался бы шанс нравиться некоторым поразительно осведомленным во всем женщинам.
– Это не Газовщик, – сказал я. – Это один из его подручных. Хороший подрывник – человек в банде уважаемый, его не бросают лисам на съедение. Газовщик там, наверху. – Я махнул рукой на гору.
– И мы пойдем по его следам?
Формально это был вопрос. Но иногда просто необходимо посмотреть на того, кем он задается.
– Ты в своем уме? – спросил я Йованку.
Пани Бигосяк пожала плечами:
– Но ведь они идут туда же. И наверняка лучше нас знают дорогу… Так ведь быстрее…
– Быстрее куда, на тот свет? Эти ребята вооружены до зубов…
– Да о чем вы, в конце‑то концов? – не выдержала Дорота. Ресницы ее трепетали. – И вообще, что здесь происходит? Кто такой Газовщик и какого черта он забыл на Печинаце?
Я отмахнулся от жирной, кружившей над трупом мухи.
– Йованка объяснит тебе по дороге. Я пойду…
– Пойдешь куда? – пристально взглянула на меня Йованка.
– А ты как думаешь?… Кажется, мы с вами и так зашли уже слишком далеко, мои дорогие. Лично я…
И снова она перебила меня:
– А лично ты возвращаешься? – Щеки ее вспыхнули, голос опасно задрожал. – Потому что на гору – как на тот свет?
– Только вот этого не надо…
– Чего?
– Анекдотов! Народного творчества, холера!
Дорота поочередно смотрела то на меня, то на Йованку. Глаза у нее были растерянные. Совершенно не фирменные.
– Так мы возвращаемся или не возвращаемся?
– В известном смысле, да. – Я перевел дух. – Во всяком случае отсюда мы уходим. И немедленно… Тут скоро будет смердеть.
– Смердит уже давно, – мрачно отрезала Йованка. – Слушай, Малкош, а зачем им столько взрывчатки? – Она пнула ногой двухсотграммовый брикет из рюкзака. – Ведь здесь, похоже, только часть того, что они несли.
Пугать Дороту мне не хотелось, она и без того была сама не своя.
– Ну мало ли… Может, они торгуют тротилом?
– И носят через Печинац контрабанду? – Голос Йованки сочился ядом. – Нет, пан командир, не сходятся у вас концы с концами. В известном смысле, конечно… – И тут она пошла на меня, как удав на кролика.
Я слишком поздно, непростительно поздно спохватился. Наехав на меня своей грудью, чертова баба сунула вдруг руку мне за пазуху и выхватила гранату, лежавшую в кармане. Другой рукой Йованка выдернула запал из заднего кармана моих не слишком тесных, к сожалению, джинсов.
– Ну знаешь! – оторопел я. – Зачем тебе?
– На всякий пожарный случай, – усмехнулась моя клиентка.
– Слушай, ты совсем сдурела! Я запрещаю тебе идти за ними, это самоубийство…
– Всего лишь риск, – невозмутимо возразила Йованка, ввинчивавшая запал в гнездо. – И спасибо тебе за все, Марчин, ты сделал для меня много… Никто в жизни… – Она осеклась, энергично встряхнула головой. – Только не подумай, что бабский каприз, так надо, Марчин…
– Ах вот как!
– Ты же знаешь, я себя в обиду не дам. И не сахарная, не растаю. – Она быстро глянула на меня исподлобья. – Я должна сама, понимаешь… сама. Как только станет по‑настоящему опасно, я сразу же вернусь. Умирать мне нельзя, у меня – Оля…
– Черт бы вас побрал, – горестно заключил я. – Обеих!.. Всех на этом свете, холера!..
И они обе, как по команде, выкатили на меня глазищи. Две чертовы бабы, севшие мне на шею, одна была уж точно не из сахара. Я знал, на что она способна, знал, что сказанное не пустые слова, ведьма действительно может полезть на Лысую гору и натворить такого… Ужас моего положения заключался в том, что Йованку я не мог остановить, а Дороту не имел права бросить. Она‑то наверняка пропала бы в окаянном лесу без меня, дурочка голубоглазая!..
– Ну вот что, – решился я, – сделаем так. Сейчас проводим Дороту до машины, потом вернемся с тобой… В чем дело, что тебе опять не нравится?
– Ну уж дудки, Малкош! Когда мы вернемся сюда, их следов уже и в помине не будет… Да вон еще – облака натягивает. Ты хоть раз ходил по горам после дождя?
– А ты, выходит, ходила… Ну и что прикажешь делать с тобой? Дать тебе по башке чем‑нибудь тяжелым, чтобы опомнилась окончательно…
Семисотграммовую гранату для психотерапевтической операции Йованка мне, увы, не отдала. Больше того, она спрятала ее за пазуху, где находился склад всякого увесистого и не для посторонних. Лоб был в морщинах, губы решительно поджаты…
– Йованка, давай вернемся! – умоляюще простонала Дорота, но в ответ прозвучало безжалостное:
– Да катитесь вы отсюда! Оба!.. Слышите?! Это мое дело, моя гора!..
Небесно‑голубые глаза Дороты стали вдруг холодными и твердыми, как ледышки.
– Сама катись, мымра несчастная! Иди‑иди! Попутного ветра тебе в задницу!.. А ты со мной, журавлик, или как?…
Дорота даже не посмотрела на меня. Две чертовы бабы испепеляли друг друга ненавидящими взглядами.
– Ну, я пошла! – угрожающе выдохнула Йованка и, повернувшись, решительно зашагала в совершенно противоположную от дороги сторону. Под ее ногами зашуршал папоротник, хрустнула сухая ветка… Затрещал куст можжевельника, на который я завалил Йованку подножкой, догнав в два прыжка.
– Пусти, гад! – прохрипела моя клиентка после недолгой и безуспешной борьбы. Навалившись, я сильнее прижал ее к земле.
– А слушаться пана командира будешь?… Буудешь?
– Пусти же, больно!..
– Я уже потерял троих человек на этой сраной горе. Не для того я вернулся сюда, чтобы и ты, дура…
Йованка вдруг обмякла подо мной.
– Слушай, Малкош, скажи честно, мы действительно вернемся, когда проводим эту…
– Я хоть раз обманул тебя?
Я понемногу расслабил мышцы и вдруг, совершенно не вовремя, холера, почувствовал под собой не противника, а женщину. Черная ведьма необъяснимым образом сменила свое обличье, снова став той же краковской Йованкой, из‑за которой черт меня понес сюда, в Боснию. Мы с ней лежали на пропащей боснийской земле, она смотрела в небо, по которому ползли облака, а я на эти облака, отражавшиеся в глазах, в которых не было дна.
– Ну все? – нетерпеливо засопела Дорота Ковалек, она же Супердвадцатка. – Мы можем идти?
Я помог Йованке подняться на ноги, и она, отряхнув с рубахи сухую хвою, пошла не на гору, а назад, к дороге на перевал. И, глядя ей вслед, я увидел вдруг ту Йованку, которая будет ходить по белому свету лет через тридцать‑сорок, когда волосы станут совсем седыми, а спина сгорбится.

Первой обеспокоилась Дорота:
– Я думала, мы пойдем прежней дорогой…
Вряд ли я смог бы внятно объяснить, почему повел их через старый еловый лес, редкий, но довольно‑таки мрачный, да к тому же насквозь простреливаемый. Может быть, из‑за той двери, которую хватило ума не открыть. Там до нас прошел Газовщик, а стало быть, сюрпризы подобного рода были вполне возможны. Эх, знать бы, где споткнешься, как говорит народная мудрость!..
Первую растяжку я чуть не зацепил башмаком. Она была прикрыта сухим, пожелтевшим мхом, выдранным, похоже, из соседней кочки. Через пару шагов я обезвредил еще три растяжки – две были из рыболовной лески и одна из тонкой медной проволоки, весело сверкавшей на солнце. Поставили их там, где бы я сам их поставил, причем сделано было не вчера и по всем правилам подрывного дела, то есть на редкость бесхитростно. Словом, поработали простые военные саперы, такие же, как я, грешный. Газовщика среди них, на наше счастье, не было.
Около одиннадцати мы присели передохнуть.
– А почему ты не пошел через болото? – спросила заметно повеселевшая журналистка.
– Не люблю психов, – сказал я, доставая из рюкзака мешок с продуктами, приготовленными Блажейским. – Не люблю и боюсь, когда они начинают стрелять куда попало.
– Вот и я тоже об этом думала, – согласилась Дорота. – Было спокойно, и вдруг – на тебе: из крупнокалиберного! Они что, с ума посходили?
Я протянул ей бутерброд с армейской тушенкой.
– А телефон ты взял? – спросила вдруг моя продвинутая собеседница.
Честно признаться, я забыл о мобильнике, лежавшем в кармане куртки. А вот Блажейский откликнулся сразу же, словно бы давно ждал моего звонка:
– Да‑да!.. Слушаю.
– Это я, кузен.
– Матка Боска! – вздохнула трубка. – Опять вы, похоже, вляпались, пан капитан.
– О чем ты? – не особо удивившись, спросил я.
– Журналистка с вами рядом? Мне нужно сказать ей пару слов.
А далее я стал свидетелем того, как глаза Супердвадцатки, взявшей трубку, начали быстро увеличиваться в размерах.
– Что?! – ахнула потрясенная Дорота. – Не может быть!
Судя по паузе, капрал Блажейский повторил свою информацию, после чего Дорота Ковалек выключила телефон и медленно положила надкушенный бутерброд на траву.
– Что с тобой, девочка? – спросила обеспокоенная Йованка.
– Он… он сказал, что того охранника в гостинице убили. – Дорота с трудом сглотнула. – Ему перерезали горло… И все говорят, что это сделал ты, Марчин…
На этот раз было отчего разинуть рот. Но не надолго, уверяю вас, секунд на пять. Обстановка располагала решительно ничему не удивляться.
– Ну если все говорят, значит, все и ошибаются, – взяв себя в руки, сказал я.
– И все, и больше тебе сказать нечего? – На переносице у Йованки возникли две вертикальные морщинки, дотоле мне незнакомые.
– А что мне еще остается делать, холера?! Упасть перед вами на колени и завопить: грешен, милые дамы! Слово офицера, больше никогда этого делать не буду!..
Дорота Ковалек, журналистка, с опаской посмотрела сначала на меня, потом на Йованку.
– А ты чего жмешься, – вскипела моя боевая подруга, – поверила, что ли? Зачем ему нужно было убивать этого засранца? – Своим пальцем, устремленным на меня, она чуть не выбила мне глаз. – Зачем, спрашиваю?
– Не знаю, – пролепетала растерянная Цапелька.
В этот миг налетел порыв ветра. Мрачный, заминированный лес замахал еловыми лапищами.
– Ты ведь была с ним, ты же знаешь, что возможности убить у него не бы… – Йованка вдруг вздрогнула, осеклась, ошеломленная внезапной мыслью.
Я осторожно кашлянул в кулак.
– Ну, возможность‑то у меня была… Как, впрочем, и у тебя. – Наши глаза встретились, и, странное дело, она вдруг отвела свои черные, колдовские. Я перевел взгляд на Дороту: – Меня интересует другое: зачем Ольшевскому вранье? Зачем все эти сложности – следствие, допросы, визиты военных прокуроров из Польши… Между прочим, девочки, готовьтесь: вы тоже на подозрении, вас обязательно будут допрашивать, причем часто и подолгу, потому как свидетелей – раз‑два и обчелся.
– Ну спасибо, дорогой, обрадовал, – усмехнулась Йованка. Голубоглазая любительница приключений разок испуганно сглотнула слюну. На ее недоеденный бутерброд села зеленая лесная муха.
– Какой‑то ужас, Йезус‑Мария, – прошептала она. – И надо же, именно в ту ночь, когда мы…
– А ты думаешь, это случайность? Нет, дорогая моя, тот, у кого был нож в руках, знал, что делает.
Я хотел развить мысль, в общем‑то совершенно очевидную, как мне казалось, даже для моей молодой спутницы, но тут она, то бишь Дорота Ковалек, на мгновение опередив меня, вскочила на ноги:
– Слышали?… Там что‑то… стукнуло. Как будто камень о камень…
Я замер, прислушиваясь. Дальний стук повторился, он донесся со стороны, откуда мы пришли.
– Это на осыпи, помните, там была каменная осыпь, – определила Йованка. – Они что, возвращаются? Какого черта?
– Кто «они»? – шепнула помертвевшая от ужаса Дорота.
– Может быть, за динамитом? – предположил я.
Я вспомнил брошенные Йованкой на траву брикеты взрывчатки, вывороченные мною карманы убитого, и мне стало не по себе. Вспомнил сорок, вовсю трещавших, когда мы уходили оттуда. «Орнитологи», поднимавшиеся на Печинац, наверняка хорошо знали, из‑за чего устраивают базар птицы.
– Похоже, нас обнаружили, – тихо сказал я. – Чего и следовало ожидать… Так что, подъем, милые дамы. И не отставать от меня: пойдем быстро…
Вскоре за кустами лещины открылась поросшая папоротником поляна, широкая и совершенно открытая.
– Бегом! – скомандовал я.
Мы побежали. Вдогонку нам загремели выстрелы. Я не понял: одна автоматная очередь или стрельба из нескольких стволов одиночными. Дорота сразу же споткнулась и захромала. Потом упала и поползла на четвереньках. Оглянувшись, я увидел в папоротнике ее красную бейсболку, неподалеку от нее остановилась пригнувшаяся Йованка. А еще я увидел того, кто стрелял. С «Калашниковым» в руках он как раз перебегал от одного дерева к другому, метрах в двухстах от нас.
– Быстрей, туда, к кустам! И смотрите под ноги, тут могут быть мины! – крикнул я своим спутницам.
Четырежды открывал огонь наш преследователь. Красная шапочка Дороты была отменной целью. Одна из его пуль продырявила рукав моей камуфляжки. Спасли нас густые заросли лесного ореха. Тут я перешел на шаг, опасаясь растяжек: рощица была самим Богом предназначена для разного рода мин с сюрпризами, ну таких, к примеру, которые, перед тем как взорваться, подпрыгивают.
– Бежим, он же догоняет! – всхлипнула налетевшая на меня Дорота.
Йованка шла за ней следом и была совершенно иного мнения.
– Не бойся, не догонит, побоится: он ведь один. Прекрати истерику и не мешай Марчину, он знает, что делает.
Йованка и представить не могла, насколько ее слова были далеки от реальности. За минуту гнавшийся за нами босниец расстрелял весь магазин своего АК. Стрелял он, похоже, в белый свет как в копеечку, и по‑прежнему издалека.
– Он потерял нас, – облегченно вздохнул я. – И в кусты он не полезет, насколько я понимаю. Там могут быть мины…
Еще минут десять мы ползли на четвереньках. За спиной остались метров пятнадцать пути и семь обезвреженных растяжек. Почти все они были примитивными проволочками, прикрученными к веткам кустов. Но с одной миной пришлось повозиться: к ней тянулись сразу три тщательно скрытых в траве проводка, один из которых я просто чудом не зацепил ногой. Растяжки я снял, взрыватель выкрутил.
– Тс‑с‑с!.. – прошипела Йованка, приложив палец к губам. – Слышите?
Кое‑что я успел услышать.
– Кажется, он с кем‑то говорил, – прошептал я, прислушиваясь. – Или молился…
– Он разговаривал по телефону, – сухо сказала Йованка, лицо было озабоченным. – А банка тебе зачем?
Я не ответил ей. Намотав проволоку на зеленый цилиндр с маркировкой, я засунул мину в рюкзак.

С полкилометра пришлось преодолевать в темпе марш‑броска. Я шел по компасу, строго на север от нашпигованной минами рощицы. За большим камнем пришлось устроить еще один привал.
– Слушайте меня внимательно, – доложил я тяжело дышавшим спутницам. – Они знают, что у нас нет оружия. Кроме мин, опасаться им нечего. Придется бежать быстрее. Быстрей, чем они за нами.
– Тот, который стрелял, был без вещмешка, – заметила Йованка. – Скорей всего его послали на разведку… Они с грузом и могут быть далеко от нас. Может, успеем?
– Куда? Ты знаешь, где тут по нам не будут стрелять?
– И что же нам делать?
– Прежде всего, дышать ровнее. – Я улыбнулся Дороте, испуганно смотревшей на меня. – Скоро начнется северный склон. Сверху лес, внизу лес, а посредине – старое пастбище. Там, между прочим, и дорога, ведущая на вершину, но не в ней дело. В этом районе нет мин, я знаю точно…
– Ты уверен? – недоверчиво покосилась на меня Йованка.
Я пожал плечами:
– Мы с ребятами работали здесь… Пойдем через нижний лес вокруг горы и на западную сторону…
– И она с нами пойдет? – нахмурилась Йованка.
– У нас есть мобильник. А у военных – вертолеты. На той стороне найдем посадочную площадку. – Я подмигнул Дороте: – Выше клюв, Цапелька: к обеду будешь в военном городке.

Трудно было назвать это пропастью. Пять метров вниз под углом шестьдесят градусов. Никакой опасностью вроде бы даже и не пахло. Казалось, шли мы как надо, по тропочке, под самой стеной. И вдруг Йованка, которая была замыкающей, охнув, поехала по наклонной, бороздя глину ногами, пытаясь ухватиться пальцами за траву и камни. На наше несчастье, один из камней, опередив Йованку, скатился вниз и упал точнехонько на мину, которые тут, к моему удивлению, все‑таки были. Громыхнуло, как из гаубицы. В нос ударило взрывной химией. Йованка проехала дальше, у меня от ужаса ёкнуло сердце.
Я ринулся вдогонку и чудом успел ухватить ее протянутую руку.
– Со мной все в порядке, – сердито сказала она, выбираясь из оврага.
Мы присели отдышаться на краю ямы, и ее пальцы, судорожно стиснувшие мою руку, с минуту не могли разжаться.
– Ну‑ка повернись, – прохрипел я. – Да нет, крови не видно…
– А ты говорил, нет мин, – сокрушенно вздохнула Дорота. – К машине идти нужно, смотри какая она бледная…
– На себя бы лучше посмотрела! – огрызнулась Йованка.
Супердвадцатка выглядела неважно, но в помощи, похоже, не нуждалась, а судя по тому, как она глянула на Йованку, был еще порох в ее пороховницах. Собственно, на это я и рассчитывал. И не ошибся: еще с километр мы шли быстро, в полном молчании и без всяких происшествий.
А потом началось. Ствол сосны, мимо которой я проходил, загудел от резкого удара.
– Ложись! – крикнул я, бросаясь на землю.
До спасительных кустов был десяток метров. Туда и надо было ползти. Йованке моя команда не понадобилась, а вот Дорота… Ничего более глупого в ее положении сделать было невозможно: упав на колени, она замерла в позе страуса.
Потеряв из виду меня с Йованкой, охотник обнаружил цель, о которой можно было только мечтать. «Страус», закрывший ладонями лицо, ожидал смерти посреди поляны. Ничто не мешало охотнику получше прицелиться и выстрелить. После второго выстрела опомнившаяся Дорота плюхнулась в вереск. И очень вовремя сделала это: третий промах даже из рук вон плохой стрелок вряд ли бы допустил. Я вскочил на ноги и бросился туда, где упала журналистка.
Трудно сказать, что спасло меня. Может быть, фактор неожиданности. Я бежал зигзагами, вопя во всю глотку, как это делают поднявшиеся в атаку. Видимо, крик разблокировал что‑то в мозгу Дороты, она сама схватила меня за руку и быстро побежала, я едва поспевал за ней. Пули свистели совсем рядом. Под ноги падали срубленные лапы молодых елочек. Еще десять метров, еще шаг, другой… Мы уже были в кустах, когда Дорота упала. Упал и я, запнувшись о нее. Казалось, самое страшное было позади: помимо кустов нас скрывал теперь и бугор.
Йованка возникла, словно из‑под земли:
– Ну как вы? Все в поря…
Она не договорила. Я оглянулся, и сердце сжалось. Дорота держалась руками за лодыжку левой ноги. Между пальцев сочилась кровь. Щеки девушки бледнели на глазах. Я сорвал с плеч рюкзак и дернул за узел веревочки, которой стягивалась горловина. Сверху лежал кольт Недича, аптечка была под ним. Я протянул ее Йованке:
– Тугую повязку на ногу и пластырь на рану! Быстро!.. А если он приблизится, бросай гранату. Я сейчас!..
Я схватил револьвер и побежал назад, в ельник. Боснийца я увидел, когда он был совсем близко, на полянке, где Дорота изображала из себя крупную африканскую дичь. Тот самый мазила с «Калашниковым». Одинокий рейнджер, расстрелявший впустую два автоматных рожка. Он шел на меня не скрываясь, с автоматом наперевес.
Тратить пулю на этого идиота я не стал. Я ввернул взрыватель в штуку, которую Йованка назвала банкой. Держа в левой руке растяжку, я размахнулся и кинул мину. Как и следовало ожидать, устройство исправно сработало. Проводок дернул чеку, взрыватель сработал, и под ногами «охотника» ярко сверкнуло. Грохнул взрыв. Бежавшего словно бы ветром сдуло.
Следом за ним упал и я, причем так же мгновенно: пуля чуть не задела мое левое плечо. Вторая взрыла землю на месте, откуда я откатился. На этот раз я имел дело с хорошим стрелком. Оружие его было достойно уважения. Неизвестный стрелял из старой доброй снайперской винтовки, скорее всего из СВД. Стрелял издалека, но в отличие от своего предшественника довольно‑таки точно. Судя по всему, тратить патроны даром было не в его правилах.
Весь обратный путь я проделал ползком. Увы, за время моего отсутствия Дороте лучше не стало. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять всю безнадежность нашего положения. Белая, как больничная простыня, журналистка лежала на траве, со взглядом устремленным в небо.
– Один – ноль в нашу пользу, – бодро сообщил я женщинам. – Ничего‑ничего, главное – без паники. У меня полный барабан патронов… Потерпи, Дорота, сейчас я позвоню.
Капитан Войска польского Малкош никогда не стал бы вызывать вертолет туда, где стреляли по всему, что движется. Мобильник из рюкзака вынул частный детектив, два года как уволенный из армии. Этого эгоиста не волновало, сколько вертолетов будет потеряно миротворческими силами ООН. Он хотел одного – как можно скорей эвакуировать с горы Дороту.
В этот день в Боснии не было сбито ни одного вертолета. И не потому, что у боевых машин была броневая защита, для которой винтовочная пуля, как слону дробинка. Деньги налогоплательщиков планеты не были пущены на ветер: в сотовый телефон Блажейского, прямехонько в микрофон, угодила одна из пуль «охотника»…

Мы шли через лес, шли, неся Дороту на самодельных носилках, шли, обливаясь потом, запинаясь о каждый камень под ногами, шумно сопя и чуть ли не тоскуя по свисту пуль над головой. Я лично шел уже на автопилоте, шел только потому, что рядом со мной была Йованка, сильная, как буйволица, и такая же упрямая, холера ей в бок! К счастью, ничто человеческое и Йованке Бигосяк оказалось не чуждо. Запнувшись о корягу, она сначала упала на колени, а потом и вовсе завалилась на траву, вконец обессиленная.
– Да я уж как‑нибудь сама, – , пролепетала выпавшая из носилок Дорота.
Силы на ответ у меня нашлись только через минуту:
– Успокойся… мы сейчас.
Мы лежали втроем минут пятнадцать. Способность мыслить и разговаривать возвращалась к нам медленно.
– Я все‑все вам испортила, – убито возвестила Дорота Ковалек, журналистка. – Господи, как глупо получилось…
Я открыл глаза:
– Не твоя вина.
– Он прав, не твоя, – подала голос Йованка. – Я виновата. Из‑за меня грохнула мина. – Она повернулась ко мне: – И ты тоже хорош!.. Ну чего вытаращился? Если б ты раньше показал американский пугач…
Ну вот выстрелил и револьвер Мило! Я не раз задумывался о его возможной роли в развитии событий, но такого поворота не просчитал.
– Знаешь, я просто забыл…
– Забыл?! – Лицо Йованки запылало праведным гневом. – Он забыл, видите ли! Недич его дал тебе? – Она шумно выдохнула. – А я думала, у нас с тобой все по‑честному… Сейчас нас догонят и убьют. Говори, пока не поздно, о чем еще умолчал. Ну о чем вы там шушукались с этим фараоном…
– О тебе, – сказал я, закрыв глаза. – Он думает, от тебя можно всего ожидать…
– Я слушаю, слушаю…
– Поэтому дал мне револьвер… Ну что ты так смотришь? Мило Недич так думает. Револьвер всегда может пригодиться, я и взял его…
Брови Йованки коснулись мокрой от пота челки.
– Он думает, что я… О Йезус!..
Йованка была в полнейшем замешательстве, во всяком случае так казалось. Я достал из рюкзака бинокль и, отойдя подальше, занялся тщательным изучением местности. С того места, на котором мы находились, было видно, где начинается дорога на вершину Печинаца. Грунтовка ответвлялась от асфальтовой дороги на перевал. И по ней, то и дело скрываясь за деревьями, ползла похожая на детскую игрушку зеленая коробочка. Я не верил глазам: по единственной, и, конечно же, заминированной, дороге на гору, с храбростью польского улана, с саблей наголо скакавшего на немецкие танки, взбирался самый что ни на есть настоящий БРДМ.

Я отполз от края обрыва и, переведя дух, заключил:
– Одно хорошо: уж чего‑чего, а мин там нет и быть не может.
– Точно, – согласилась Йованка. – Тут и без мин круто… Дух захватывает!
Я сел, утирая пот. Мы долго шли под гору, и, хотя лес был густой, тенистый, а воздух прохладный и хвойно‑целебный, я крепко устал, таща на спине слабо постанывавшую Дороту. Йованку, ноги у которой уже заплетались, я пустил вперед с миноискателем, пользоваться которым она, как ни странно, умела. Прежде чем мы дошли до обрыва, она обнаружила три зарытые в землю мины и одну растяжку, довольно хитроумно замаскированную.
Пропасть была приличная, метров пятнадцать глубиной, метров семь практически вертикаль. Но были и уступы, а чуть поодаль от того места, где мы остановились, на дно спускалась промытая водой расселина, довольно широкая на первый взгляд.
– Йованка, у кусточка карниз есть, – тихо, чтоб не слышала Дорота, сказал я. – И еще один метра через три. Там можно передохнуть…
Она покачала головой:
– Я не смогу.
– Дороту я понесу…
– Я же тебе сказала, не смогу, – перебила Йованка. – Ни с ней, ни без нее… У меня слабые пальцы. Главное в таком деле – сильные, уверенные пальцы… Скалолазанье не мой вид спорта.
– Я помогу тебе. Спущу Дороту, вернусь и…
Йованка усмехнулась:
– Да я ведь вешу, как две Дороты, надорвешься, сапер. – Она вздохнула. – Я и вправду не смогу, давай закроем эту тему. Я пойду в обход оврага… Не беспокойся, я не оставлю вас. Я догоню…
Здоровенный комар сидел у нее на икре ноги. Я хотел легонько шлепнуть по нему и промахнулся, шлепнул Йованку по бедру.
– Мы пойдем в обход, – сказал я, глядя в ее удивленные глаза. – Ты со мной еще не расплатилась. И не думай, что сбежишь по дороге, аферистка несчастная!

Солнце снова скрылось за тучами. Компас у меня был, и все же мы, кажется, заблудились. Компас в горах – вещь практически бесполезная.
Дорогу увидела Дорота.
– Вон… вон там, за кусточками. – Голос измученный. Минут пять тому назад, слезая с меня, она чуть не сломала себе шею, внезапно потеряв сознание. Морфин из армейской аптечки лишь заглушал боль.
– Грунтовка ведет на вершину, – сказал я.
– Ты был здесь? – Йованка сняла наушники и пригладила волосы, перетянутые зеленой тряпицей неизвестного происхождения.
– Не знаю, не уверен. – Уж слишком я устал, чтобы играть роль Безошибочного. – Мы работали на этой дороге, но она длинная. Мин на ней было до черта, мы невысоко поднялись, не успели. Нас отозвали.
– Жаль… Жаль, что не успели. – Йованка видела, в каком я состоянии, а потому села на землю.
Сел и я. Точнее, сели мы вдвоем с Доротой, мертвой хваткой державшей меня за шею.
– А почему, почему, собственно, вас отозвали?
Лес был тихий, дорога, которая проглядывала сквозь кусты, пустая. Упитанный слизняк ползал по шляпке красного гриба, торчавшего у меня под боком.
– Поначалу планировалось, что на вершине Печинаца будет наблюдательный пункт…
– А потом?
– А потом кто‑то вспомнил вдруг, что и на горе были мусульмане. А раз были мусульмане, значит, могут быть смертельно опасные мины в огромном количестве. Решили не рисковать бесценными жизнями миротворцев.

Третья, найденная Йованкой мина оказалась последней. Я был просто уверен, что дальше их не будет: нельзя же безнаказанно ездить по заминированной дороге. Стоявший на обочине бронетранспортер доехал досюда.
Я осторожно отвел ветку и замер: БРДМ стоял совсем рядом, под большим грабом. В бинокль удалось разглядеть кое‑что: впереди копошились военные. Я насчитал еще четыре единицы техники: два БМП‑1, пулеметы которых были направлены на Печинац, командирский «хаммер» и санитарную машину времен Варшавского восстания, с дурацким двухколесным прицепом. Я посадил Дороту на бугорок и, остановив Йованку отмашкой руки, пошел к бронемашине.
Щитки БРДМ были опущены, люки закрыты. Задраенными оказались и двери. Открыть их без автогена не было никакой возможности. И слава богу! Только угона военной техники и не хватало в длинном списке совершенных мною в Боснии «преступлений».
– Пошли прогуляться, подышать воздухом, – сообщил я Йованке, вернувшись. – Не нравится мне это. Слишком много грибников на один подосиновик.
– Ну мало ли, может быть, учения? – неуверенно предположила Йованка.
– Я уже знаю, где мы находимся. – Я немного подумал и дернул Йованку за рукав рубахи. – Пошли. Хочу кое‑что проверить.
Мои плохие предчувствия подтвердились метров через сто, где дорога делала крутой поворот, а лес граничил с открытым склоном горы. Местечко это было мне знакомо. Очень знакомо, холера. Я узнал и сгоревший сербский «Т‑55» с уткнувшимся в землю стволом, и скалу, и вид на вершину горы Трех Скелетов. Опушка леса густо поросла молодыми осинками, мне пришлось встать на трухлявый пень. Нога провалилась, я чертыхнулся.
Второй пень оказался прочнее. Я помог Йованке взобраться на него и дал ей бинокль.
– Смотри, там, на скале, у самой земли… Она долго приглядывалась, крутя колесики.
– Там какие‑то цепи, что ли… а внизу что‑то белое. – Она угадала сама. – Кости? Опять кости?…
– Они самые. Бренные останки отца Ненада и его подручных. Три скелета… Не знаю, правду ли говорят, что все трое были живы, когда их приковали к скале.
Она неотрывно смотрела на скалу.
– Зачем ты показал мне, Малкош?
– Думаешь, из бахвальства? Из‑за меня они там… – (Йованка вздрогнула, опустила бинокль.) – Милый лужок вокруг – минное поле. Кошмарный сон сапера: там было столько мин‑ловушек, холера!.. Мины итальянские, пластмассовые: миноискатель их не берет. Сербы в девяносто пятом присылали сюда своих специалистов… В один день подорвались четверо. Тут нужен был танк с тралом, но он тоже подорвался… Короче, даже нам это оказалось не по силам. Я приказал перебить цепи пулями…
– Зачем?
– Скелеты были видны с дороги. Капеллан плешь мне проел: сделайте что‑нибудь, на милость Божью. Командир попросил: только чтобы все было как положено: быстро и без потерь. Пришлось проявить смекалку. С дороги их теперь не видно, но это не значит, что никто о них не помнит…
– Ну и?…
– Их так и не похоронили. И ничего тут не изменилось, холера ясна. Видишь те таблички на колышках. На них написано: «Мины!» Они повсюду, и ближе к лесу, и за танком…
– И на дороге?
– Нет, часть дороги мы успели разминировать. Я думал подобраться к скале сверху… Вон там, повыше, мои ребята и подорвались. Между прочим, мин там уже не было… не должно было быть. После был трибунал, отставка… А капеллан обвинил меня в кощунстве, если точнее, в надругательстве над мертвыми… Хорошо, хоть от костела не отлучил.
Мы вернулись к бронетранспортеру. Земля была влажной, отпечатки воинских ботинок я нашел сразу же. Следы вели в сторону от дороги – на крутой склон.
– Они пошли напрямик, – догадалась Йованка. – Должно быть, очень спешат.
– Точно, – подтвердил я. – Интересно, сколько им за это пообещали.
Дорота спала. Я вынул из рюкзака увечный мобильник и нажал на кнопку. К моему удивлению, зеленый огонек загорелся. Я набрал номер Блажейского, и – о, чудо! – капрал отозвался. Я его слышал прекрасно, а вот он меня… Пуля разбила микрофон.
– Не надрывайся без толку, бесполезно, – мрачно предрекла Йованка.
Разумеется, он была права. Я повторил попытку: отключился и набрал номер Блажейского по новой.
– Алло!.. Алло! Кто это? – поспешно откликнулся мой бывший подчиненный. – Это ты… то есть вы, пан ка… Алло! Ничего не слышу! Если это пани журналистка, у меня для вас сообщение. – Силы небесные, Блажейский сообразил, в чем дело. – Мы знаем, что Малкош похитил вас. Не бойтесь. На выручку вам послали трех добровольцев… Алло! Это серьезные ребята, двоих специально вызвали из Польши, они освободят вас… А у нас нашелся свидетель, который видел, как Малкош убил охранника… Алло! Больше я не могу говорить. Берегите себя.
Связь прервалась, а я остался стоять с прижатым к щеке телефоном.

– Такие вот дела, – сказал я своим притихшим спутницам, – за меня взялись всерьез. Сначала Хыдзик в Кракове, теперь Ольшевский. У него, видите ли, есть свидетель…
– Какой свидетель? Откуда? – возмутилась раненая, на которую благотворно подействовал сон: дотоле мутные глаза ожили. – И при чем здесь Ольшевский…
– На данный момент он царь и бог. Полковник в отъезде… Ольшевский подозрительно много знает. Впечатление, что его ребята прослушивали мои телефонные разговоры. Для меня уже и самолет вызван… Чушь какая‑то. Я ведь знаю нашу армию, знаю, что по силам обыкновенному майору… А тут самолет из Польши! И спецназовцы. Если они спешат за нами вдогонку через минные поля, значит, есть на то причины… Нет. Девочки, что‑то здесь смердит, как сто дохлых скунсов. Почему они убили Ану? Откуда боснийцы узнали, что мы будем на Ежиновой Гурке? И зачем, наконец, кто‑то зарезал солдатика, причем после того, как Йованка… пообщалась с ним.
Йованка вспыхнула.
– Что ты имеешь в виду, черт бы тебя побрал? – зашипела она.
На личные разборки у нас времени не было. Я взглянул в глаза Дороте:
– Если я снова посажу тебя на спину и мы пойдем туда, где стоит санитарная машина, меня в лучшем случае арестуют. В худшем, сама знаешь… – (Дорота испуганно кивнула.) – С террористами спецназ не церемонится. Что касается Йованки, она для суда не свидетель, поскольку спала со мной в одном спальном мешке… Остаешься ты и Блажейский. Но Блажейский – лицо заинтересованное. Благодаря нам с Йованкой он остался в живых, а следовательно, его свидетельства по меньшей мере сомнительны для правосудия. А ты, дорогая, ты – свидетель серьезный, для меня попросту бесценный. Ты слышала, что я похитил тебя и Йованку? Если обнаружат твой труп, все поймут, кто убил тебя: обезумевший кровавый маньяк Малкош!.. А что? Револьвер у меня есть…
– Неужели смог бы? – слабо улыбнулась Дорота. – А как же наш хитовый материал, читающая Польша?
За время, пока я нес журналистку, она заметно осунулась, побледнела, но чувства юмора, слава богу, не утратила. Глаза у нее были огромные, в пол‑лица, светло‑голубые и совершенно детские.
– Есть еще один вариант, – чуть слышно сказала Йованка, – к нашим пойду я одна. Если дойду, я им скажу, что думаю. Всем и каждому скажу, ты меня знаешь, Малкош!
– А если не дойдешь? Проблема в том, что дорога с горы просматривается. Те, кто шел за нами, теперь наверху. И у них есть снайпер… Не удивлюсь, если тот самый Резник. Выйдешь из леса, и – бамс!..
– Алло!.. Алло! Кто это? – поспешно откликнулся мой бывший подчиненный. – Это ты… то есть вы, пан ка… Алло! Ничего не слышу! Если это пани журналистка, у меня для вас сообщение. – Силы небесные, Блажейский сообразил, в чем дело. – Мы знаем, что Малкош похитил вас. Не бойтесь. На выручку вам послали трех добровольцев… Алло! Это серьезные ребята, двоих специально вызвали из Польши, они освободят вас… А у нас нашелся свидетель, который видел, как Малкош убил охранника… Алло! Больше я не могу говорить. Берегите себя.
Связь прервалась, а я остался стоять с прижатым к щеке телефоном.

– Такие вот дела, – сказал я своим притихшим спутницам, – за меня взялись всерьез. Сначала Хыдзик в Кракове, теперь Ольшевский. У него, видите ли, есть свидетель…
– Какой свидетель? Откуда? – возмутилась раненая, на которую благотворно подействовал сон: дотоле мутные глаза ожили. – И при чем здесь Ольшевский…
– На данный момент он царь и бог. Полковник в отъезде… Ольшевский подозрительно много знает. Впечатление, что его ребята прослушивали мои телефонные разговоры. Для меня уже и самолет вызван… Чушь какая‑то. Я ведь знаю нашу армию, знаю, что по силам обыкновенному майору… А тут самолет из Польши! И спецназовцы. Если они спешат за нами вдогонку через минные поля, значит, есть на то причины… Нет. Девочки, что‑то здесь смердит, как сто дохлых скунсов. Почему они убили Ану? Откуда боснийцы узнали, что мы будем на Ежиновой Гурке? И зачем, наконец, кто‑то зарезал солдатика, причем после того, как Йованка… пообщалась с ним.
Йованка вспыхнула.
– Что ты имеешь в виду, черт бы тебя побрал? – зашипела она.
На личные разборки у нас времени не было. Я взглянул в глаза Дороте:
– Если я снова посажу тебя на спину и мы пойдем туда, где стоит санитарная машина, меня в лучшем случае арестуют. В худшем, сама знаешь… – (Дорота испуганно кивнула.) – С террористами спецназ не церемонится. Что касается Йованки, она для суда не свидетель, поскольку спала со мной в одном спальном мешке… Остаешься ты и Блажейский. Но Блажейский – лицо заинтересованное. Благодаря нам с Йованкой он остался в живых, а следовательно, его свидетельства по меньшей мере сомнительны для правосудия. А ты, дорогая, ты – свидетель серьезный, для меня попросту бесценный. Ты слышала, что я похитил тебя и Йованку? Если обнаружат твой труп, все поймут, кто убил тебя: обезумевший кровавый маньяк Малкош!.. А что? Револьвер у меня есть…
– Неужели смог бы? – слабо улыбнулась Дорота. – А как же наш хитовый материал, читающая Польша?
За время, пока я нес журналистку, она заметно осунулась, побледнела, но чувства юмора, слава богу, не утратила. Глаза у нее были огромные, в пол‑лица, светло‑голубые и совершенно детские.
– Есть еще один вариант, – чуть слышно сказала Йованка, – к нашим пойду я одна. Если дойду, я им скажу, что думаю. Всем и каждому скажу, ты меня знаешь, Малкош!
– А если не дойдешь? Проблема в том, что дорога с горы просматривается. Те, кто шел за нами, теперь наверху. И у них есть снайпер… Не удивлюсь, если тот самый Резник. Выйдешь из леса, и – бамс!..
– Он может и промахнуться.
– Резник? И не надейся!.. А если поползешь, он тебе задницу отстрелит – сверху все как на ладони.
Наши взгляды встретились.
– Ну что ж, – неожиданно спокойно заключила Йованка, – давайте думать, что делать…

Где‑то на полпути к вершине я уже знал, что информация Блажейского была точной. Тех, кого послали по мою душу, было трое, и шли они напрямик, я бы даже сказал напролом, по самому сложному маршруту.
– И по самому короткому, – добавила Йованка.
То, что ребята Ольшевского не соблюдали никакой осторожности, было нам на руку: мы ведь шли по их следам. Шли – громко сказано. Местами приходилось ползти на четвереньках, карабкаться, а пару раз сползать вниз на животе, судорожно цепляясь пальцами за жиденькие кустики и траву.
Я не сразу заметил, что Йованка прихрамывает.
– Что у тебя с ногой?… Постой‑постой, а носки ты зачем сняла.
– Боишься, тащить меня придется? – Йованка не останавливалась.
Я полез но склону вслед.
– Как она там сейчас?
И снова Йованка ответила вопросом:
– И за нее боишься? Твоя идея оставить ее в кусточках… Не беспокойся. Если серьезные ребята вернутся раньше нас, она выползет на дорогу и позовет на помощь.
– И они отвезут ее прямиком в госпиталь, как тебя?
Йованка не ответила.
Через несколько метров подъема я попытался возобновить разговор:
– А ты, ты не опасаешься, что я?…
– Я тебе верю, – перебила она, после чего я замолчал, и надолго: Йованка обладала поистине волшебной способностью лишать собеседника дара речи. Она же и нарушила затянувшееся молчание:
– Тихо! – Йованка приложила палец к губам, смотрела она куда‑то вниз и чуть вправо от меня.
Я вдруг понял, куда подевались ее носки, а точнее, фрагмент одного из них, в качестве зеленой ленточки стянувший ей волосы.
– Кажется, я что‑то слышала, – прошептала Йованка и вдруг припала к глинистому склону, прячась за травой.
Я не успел этого сделать. Лысый мужчина в клетчатой рубахе вынырнул из кустов совершенно неожиданно для меня. Шел он медленно, озираясь по сторонам. За спиной был вещмешок, в руках «Калашников». Он был так близко, что выбора у меня не было. Я выстрелил.
Промахнуться было трудно. Ноги лысого подогнулись, он упал и покатился под горку, треща кустами, – дальше, дальше… Я чертыхнулся в сердцах: автомат последовал за хозяином.
– Тише! – прошипел я.
Господи, да какая уж там тишина! Американский кольт грохнул на всю Боснию, да и лысый наделал хорошего шума. Но я знал, что делаю. Когда я спустился по склону метров на десять, сухая веточка у меня под ногой треснула, и слева, из скалы, неуверенный оклик:
– Эй, это ты?
И тут же загремели выстрелы. Я упал ничком, выждав момент, откатился на пару метров в сторону и продолжил спуск. С антикварным револьвером Недича рассчитывать можно было только на чудо.
Слава богу, автомат убитого не укатился далеко, но когда он оказался в моих руках, стреляли уже трое боснийцев, причем один из тяжелого «ручника» с двухсотпатронной лентой. Очередь из него отличались неимоверной длиной и неточностью.
Вряд ли кто‑то расслышал мой ответный выстрел в безумном грохоте. Когда стрельба начала удаляться, я пополз назад, где за камнем лежала Йованка. Я сунул ей в руку кольт и взмахом руки показал направление: вверх и чуть вправо. Туда мы и поползли, а за скальным выступом встали на ноги и припустили во весь дух.
Оторваться от преследователей не удалось. Потеряв нас, они вернулись к месту, где я срубил лысого, и пошли по нашим следам, пытаясь окружить нас.
Пришлось отстреливаться. Я израсходовал одиннадцать патронов из тридцати, находившихся в магазине «Калашникова». Попутно я уточнил количество шедших за нами боснийцев: четверо, а не трое, как мне показалось поначалу.
До сих пор не пойму, как нам удалось уцелеть. Может быть, благодаря совершенно безумному с военной точки зрения маневру: когда боснийцы уже почти настигли нас, я схватил Йованку за руку и побежал вниз, прямо на преследователей, стреляя на ходу. Мы вломились в кусты, где и рухнули на землю перевести дух.
Второго убитого обнаружила ползшая впереди Йованка.
– Труп! – прохрипела она.
Мужчина не первой молодости лежал в папоротнике, широко раскинув руки. Пуля попала ему в затылок. Рядом валялся немецкий автомат G3. Сам покойник немцем уж никак не был: уважающие себя колбасники не носят на шее золотых цепочек с полумесяцем.
– Муслим! – определила Йованка.
Нагнувшись над боснийцем, она принялась отстегивать подсумок с патронами. Я подхватил автомат в левую руку и, дав из него короткую очередь, вскочил на ноги. Сломя голову понеслись мы под гору и влево, а точнее сказать, черт знает куда и повалились на землю, когда ноги подкосились от изнеможения.

Уступ был широкий, поросший невысоким кустарником и ровный, в голову невольно приходило сравнение с крестьянскими полями в горном Индокитае. Я вспомнил название этого чуда: террасное земледелие. Не хватало разве что кампучийца с мотыгой и буйвола, лежащего в грязи.
Только здесь, на этом уступе, я понял, как высоко мы забрались: мне показалось, что вдали, у горизонта, голубела Адриатика. Небо было чистым, воздух прозрачным. Без бинокля можно было разглядеть внизу, на поросшем травой старом пастбище, маленькие фигурки солдат, прочесывавших местность.
– Осторожно, – придержал я за локоть собиравшуюся встать Йованку. – У них есть оптика.
– Думаешь, они слышали выстрелы?
– Если не слышали эти, слышали другие. Как пить дать, Ольшевский приказал взять гору в кольцо.
Йованка повесила «калаш» на плечо, и мы уже двинулись дальше ускоренным шагом, когда послышался нарастающий свист. Сигнал тревоги в моем мозгу включился, увы, слишком поздно. Земля под ногами всколыхнулась, оглушительно грохнуло. В небо полетели земля, кусты, камни. К счастью, впечатляющий фонтан ударил метрах в двадцати от нас, на опушке леса, из которого мы вышли.
Уже лежа, я принялся осмысливать случившееся. Так неточно бросить ручную гранату не смогла бы даже Дорота Ковалек. Мины сами по себе тоже не взрывались, даже совершенно сдуревшие от старости. И никто вроде бы не стрелял.
В ушах у меня звенело. Поэтому я и не расслышал негромкий, слившийся с шумом сосен шлепок. Приближающийся свист привел меня в чувство окончательно.
– Ложись! – крикнул я уже упавшей на землю Йованке.
Я закрыл голову руками и из‑под руки увидел, что она последовала моему примеру. И тут же снова рвануло. На этот раз уже ближе к нам, но где‑то пониже уступа.
– Бежим! – Я вскочил на ноги и помчался назад, к лесу.
Стрелявшие малость не рассчитали: третий взрыв раздался на террасе, но далеко впереди, куда мы с Йованкой шли. Ошибка была исправлена незамедлительно. Четвертая мина бабахнула уже на опушке.
– Они поняли, куда мы бежим! – завопил я в лицо лежавшей рядом со мной Йованке. – Ну и лопух же я! Это миномет!.. Сейчас они вынут из ящика новую мину… А ну‑ка быстро вон за тот камень… Раз‑два…
На счет «три» далеко внизу негромко стукнуло, через пару секунд засвистело, но мы уже лежали в остро пахнущей тротилом свежей воронке, то есть в самом безопасном для нас месте на свете: дважды в одну воронку мины, как известно, не попадают.
Судя по всему, стреляли с дороги, и кто это делал, знал свое дело. Должно быть, нас засекли, когда я любовался Адриатикой. Теперь работала целая минометная батарея. Стреляли по площади, точнее сказать, куда бог послал: и по террасе, и по лесу. Мы лежали не шевелясь, а они стреляли и стреляли, и, если бы я сказал, что мне было не страшно, мне бы не поверили.
Боль я почувствовал не сразу. Какое‑то время я лежал, боясь поверить очевидному, и лишь когда попробовал освободить ногу, застрявшую в щели между двух камней, не смог сдержать стона.
Йованка, уже вылезавшая из воронки, испуганно ахнула:
– Господи, что с тобой?
– Нога. – Я попытался улыбнуться.
Она подхватила меня под мышки и помогла повернуться. Потом просунула руку в каменную щель:
– Больно? Так больно?… А ну смотри мне глаза! Смотреть‑то я смотрел, только мало что видел сквозь накатившие слезы. Я чувствовал себя нашкодившим пацаном, которого взяла в оборот строгая воспитательница.
– Больно, – сознался я. – Но не очень. Кажется, кость не сломана.
– Чудеса, да и только. – Она осторожно подняла камень, нога высвободилась. – . И у тебя нога? Вы что, сговорились?… А ну‑ка давай попробуем встать…
Я протянул Йованке руку. Я схватил ее за руку и резким рывком заставил присесть рядом.
– Не высовывайся, – прошептал я.
Йованка потянулась за автоматом.
– Что случилось. – Она тоже перешла на шепот.
– Уж больно точно стреляли… Боюсь, кто‑то корректирует минометчиков, совсем рядом…
Она осторожно раздвинула папоротник и огляделась:
– Ничего не видно, кур… – Йованка выдернула у меня из руки свою зеленую ленточку и занялась подвязыванием волос. – Вот там скала, с нее вся терраса видна.
Я прикинул расстояние.
– Метров двести… Может быть, и оттуда. Между прочим, для «Калашникова» это не расстояние.
Впервые в жизни я решал тактико‑техническую задачу с женщиной, смотревшейся в зеркальце.
Я слегка согнул больную ступню, и оптимизма у меня прибавилось. Нога, похоже, не была сломана.
– Кажется, в порядке, – облегченно вздохнул я.
– «Кажется»! – передразнила Йованка. – А ну дай сюда ножик.
Из кармана шорт Йованка вынула аккуратно завернутый в фольгу пакетик, из пакетика достала второй свой носок и принялась разрезать его.
– Сними ботинок.
Тугая повязка на ступню была наложена быстро и со знанием дела. Я бы даже сказал, вполне профессионально.
– В прежней жизни ты была медсестрой, – похвалил я.
– Не подлизывайся, – пробормотала Йованка. – Попробуй наступить на ногу.
Я натянул тяжелый армейский ботинок, чуть приподнялся и мешком завалился на бок. Нет, не от боли.
– Там, в кустах, кто‑то есть, – тихо сказал я, потянувшись за автоматом. – Это они, холера!..
– Эй, вы там?
Моя отпавшая от изумления челюсть стукнулась о приклад автомата. Окликнули нас по‑польски. Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что удивляться, собственно, нечему. Кто же, как не свои, долбал нас из миномета? – Не отзывайся, – прошептала приникшая ко мне плечом Йованка.
– Эй! Не стреляйте! – Голос немного приблизился, но того, кому он принадлежал, не было видно, что больше насторожило меня.
– Если сейчас не покажется, значит, просто отвлекает внимание, – сказал я. – Прикрой меня сзади…
Йованка отползла от меня.
Часики тикали, а из кустов никто не показывался. Землячок явно тянул время. Я передернул затвор.
– Мы хотим помочь вам! – У типа был либо идеальный слух, либо он читал мои мысли.
Теоретически те, кто был внизу, могли принять нас за боснийцев и обстрелять из миномета, но этот, который корректировал огонь, он ведь был рядом. Он видел нас. Трудно перепутать красивую женщину с неделю не бритым головорезом. Труднее было смириться с мыслью, что убить тебя хотели соотечественники.
Я уже открывал рот, чтобы отозваться, и меня осенило. Холера ясна, да я же знал этот голос! Когда его голова показалась‑таки из кустов, я находился под впечатлением неожиданного открытия.
Мой противник был хорошим спецом. К тому же мины поубавили зелени вокруг. Он сразу засек меня и выпустил очередь из автомата. Спасла меня та же воронка, по краю которой ударили пули. Я перекатился метра на два под уклон, но стрелять не пришлось: тренированный землячок исчез из виду, как призрак. А потом я увидел летящую в мою сторону гранату. Стальное яйцо со смертью внутри кувыркалось в воздухе, когда позади меня застрочили сразу два автомата: один «Калашников» Йованки, другой поменьше калибром, может быть «берилл».
Граната грохнула, не долетев до меня метров пять. Раздался торжествующий крик Йованки:
– Ага, получил!
Минуты две было тихо. Решившись, я поднял голову и выглянул из‑за укрытия. Вышло так, что мы с землячком выстрелили одновременно и оба промахнулись. Но, похоже, я был поточнее: мой оппонент сдавленно выругался. Должно быть, ему в глаза попал песок.
– Ты еще жив, урод? – крикнул я. – Непорядок!..
В ответ он бросил гранату. Уже другую, с ручкой. Вскочив на ноги, я отбил ее прикладом автомата, как теннисной ракеткой. Через пару секунд, когда граната взорвалась в кустах, я понял, что случилось. «Малкош, ты не псих, ты неизлечимый придурок!» – сказал я себе.
А потом до меня дошло, что я торчу над папоротником, как мишень на стрельбище. Я упал.
– Йованка! Видишь дерево с дуплом? Отползай туда.
– Сам отползай, – зашипела моя боевая подруга.
– Кто здесь командир, курва мать? – возвысил голос я.
– А кто тут, курва мать, хромой на одну ногу?!. Я же сказала, что не брошу тебя. Никогда, слышишь, теннисист хренов?!
Собачиться ни времени, ни возможности не было. Я засунул в одно место свою мужскую гордость, взял автомат за ремень и начал отползать в юго‑восточном направлении, то есть к террасе, на брюхе и ногами вперед.
Странное дело, нехитрый маневр удался. Никто не стрелял в нас. Слышны были только шум ветра в соснах да стрекот шальной сороки. А потом стало тихо. Я понял, чему бурно радовалась Йованка. Мертвый польский солдат лежал на краю уступа, метрах в двадцати от нас. Он заходил к нам с тыла, холера ясна…

– Они хотели убить нас, – сказала наконец Йованка.
Она шла впереди, выбирая дорогу полегче. Хлопот со мной у нее был полон рот, и все же думала она слишком долго, как мне показалось.
– Так точно, – подтвердил я. – Я даже знаю почему. Ну, в частности, почему этого хотел сержант Жанец…
По левую сторону между деревьев проглядывала почти вертикальная каменная стена, последний взлет Печинаца к небу. Выше были только облака. То, что таилось на вершине чертовой горы, могло находиться справа или слева от нас. Наше самоубийственное восхождение подошло к концу. Теперь можно было и поговорить.
– Кто такой сержант Жанец?
– Помнишь, как нас тормознул у КПП Ольшевский?… Жанец шел с Доротой, мы с ним разговаривали.
– Так, может, он из ревности? – насмешливо вопросила Йованка. – А почему бы и нет? Ты увел у сержанта Цапельку, он воспылал ненавистью…
Мне было не до шуток. Я шел, опираясь на немецкий автомат, как на костыль.
– Жанец был тогда с нами, – сказал я. – Жанец привозил провиант и отвозил вниз мины. Знаешь, мне раньше в голову не приходило, что устроить подставу мог свой, поляк. А теперь почти уверен: так оно и было… Я грешил на сербов: думал, какой‑то гад подкрался по‑тихому и подложил подарочек… Но там практически открытое поле, и у машины кто‑нибудь из наших постоянно крутился. Поляку было – раз плюнуть. Всего‑то и хлопот – вкрутить взрыватель и присыпать мину песочком…
– Но зачем?
– Откуда я могу знать, – уныло вздохнул я. – В том‑то и фокус. Идеальное преступление, потому как мотив, казалось бы, отсутствует. А вот кто сказал мусульманам, что мы будем на Ежиновой, я теперь точно знаю. Жанец приятель Блажейского. Он знал, что я хочу встретиться с ним, он и мог догадаться, что я поеду туда…
Мы обошли каменный выступ, похожий на язык огромного зверя, и оказались у ручья, первого за время подъема. Ручеечек был жиденький. Воды было как из неплотно прикрытого кухонного крана. А русло, по которому она текла, впечатляло. Весной, когда таяли снега, по нему можно было спуститься с Печинаца даже на лодке. Я не очень удивился, когда увидел большой, как футбольные ворота, вход в пещеру, из которой ручеек вытекал. Перед ним Йованка вдруг встала как вкопанная.
– Что с тобой? – Я огляделся по сторонам, но ничего достойного внимания не обнаружил. До меня вдруг дошло, что стоит Йованка как‑то странно, чуть наклонившись, как чуткий лесной хищник, который замер, принюхиваясь.
– Да неужто обедом пахнет? – спросил я, поводя носом.
В животе у меня предательски забурчало.
– А ты ничего не чувствуешь?
– Ну, факт, смердит тухлыми яйцами, – наклонившись, определил я. – Сероводород или что‑то вроде. Минеральная водичка, кохана. Это ведь горы, тут много источников. Пошли.
Йованка стояла как заколдованная. Лицо у нее было бледное. И вдруг она словно очнулась, отпрянула от ручейка, как от вьющейся под ногами ядовитой змеи.
– А?! Что ты сказал?…
Я неуверенно улыбнулся:
– Слушай, что с тобой? Моста через бурный поток вроде нет. Бояться нечего…
Она взглянула на меня отсутствующим взглядом:
– Ты что‑то сказал?
– Я пошутил. Помнишь, Костас нам рассказывал анекдот про Султана…
Она нахмурилась, кивнула:
– Ну да, «через мост, как на тот свет»…
Она встряхнула головой и пошла к черной дыре пещеры. У входа она присела, вглядываясь вглубь.
– В чем дело, в конце‑то концов? – не выдержал я.
Она не отвечала. Потом распрямилась, поправила висевший на плече автомат.
– Знаешь, Марчин, кажется, мне знакомо это место. – Она глубоко вдохнула, исподлобья глянула мне в глаза. – Где у тебя фонарик?
– Йезус!.. Начинается. – Я скрипнул зубами. – Кому сказано, пошли?!
Она вздрогнула и… безропотно подчинилась. Мы двинулись дальше.

Огромную поляну снизу невозможно было увидеть, ее закрывал старый лес и уступ, на котором нас чуть не накрыли родимые мины. Она была со стадион величиной, и сюда, под самую вершину Печинаца, югославы водрузили антенну телевизионного ретранслятора. Его останки напоминали остов Ноева ковчега. Чуть лучше сохранилось одноэтажное здание аппаратной, крыши на нем не было, но кирпичная кладка устояла, в некоторых окнах даже поблескивали на солнце стекла.
Почти вертикальная каменная скала, венчавшая Печинац, прикрывала поляну с востока, высоту ее оценить на глаз не представлялось возможным: мы шли почти впритирку к стене, пещер и пещерок в которой было как дырок в швейцарском сыре. Некоторые были неглубокими нишами в сером известняке. Но когда из очередной потянуло вдруг могильным холодом, мурашки побежали у меня по коже. Я печенкой своей почувствовал, что именно в этой пещере спрятан сундук, битком набитый нашими новыми заморочками.
Над входом в пещеру торчал хвостовик невзорвавшейся мины из тяжелого дивизионного миномета. Каким образом она залетела на такую поднебесную высоту, было не очень понятно.
Где‑то здесь находился штаб Султана. Я вынул из рюкзака фонарик, но включать его не стал. Понемногу клонившееся к западу солнце освещало нутро горы, как хороший военный прожектор. Стены и потолок пещеры, в которую я не без опаски заглянул, были выкрашены белой краской.
Дыра, перед которой я стоял, была величиной с широкое окно, и находилось оно в метре от земли. Можно было влезть в пещеру, но ведь был и нормальный вход – чуть подальше, метрах в трех. К нему вела натоптанная тропа. Через «дверь» я вошел в пещеру.
То, что я увидел, сразу же заставило меня остановиться с громко бьющимся сердцем. В одной из ниш стоял освещенный солнцем рюкзак, родной брат того, что я видел утром. Кажется, я видел и его хозяина. Там, внизу.
Пещера была обширная – метров тридцать в ширину. Пол был заляпан пометом летучих мышей. Я прошел чуть подальше и за выступом обнаружил подземный ход, который вел в глубину горы. Рядом с ним стояли буровая установка на гусеничном ходу и компрессор.
Вдруг потемнело. Свет заслонила не решавшаяся войти в пещеру Йованка.
– Марчин, ну что там? – окликнула она меня.
– Еще не знаю, – честно признался я. – Но, кажется, мы что‑то нашли.
Прихрамывая, я подошел к нише с рюкзаком и открыл его клапан. Сверху лежала подозрительно тяжелая железная коробка, в каких обычно прячут сокровища. Я попытался открыть замочек, и – о, чудо! – мне удалось. Волосы шевельнулись у меня на голове. Внутри бриллиантов не было. В коробке лежали детонаторы, которыми пользуются взрыватели в шахтах. Их было много, и они показались мне новехонькими. Что касается самого рюкзака, он под завязку был набит динамитом. Если б все это свинство рвануло…
– Что там?
Я оглянулся. Темный силуэт Йованки был обхамлен червонным золотом предзакатного солнца. Йованка‑призрак смотрелась просто потрясающе!
– Ничего особенного, – отозвался я. – Взрывчатка… О Йезус‑Ма…
То, что я увидел у стены рядом со входом, на миг лишило меня дара речи. Это была коляска, в которой мамаши возят младенцев. Самая обыкновенная детская коляска на четырех колесиках. Не знаю почему, но я вдруг представил себе Йованку в длинной, развевающейся на ветру юбке на краковских Плянтах, с такой коляской и большим животом…
– Видишь те дырки в стене? – спохватился я. – Они для динамита… Дальше у них компрессор и пневматические молотки. Бурят дырку, засовывают заряд… Все просто. Вопрос только – зачем? Такие затраты, столько работы…
– Это здесь? – тихо спросила она. – Здесь сидел Султан?
Я подошел ко входу. Йованка могла бы и посторониться, но она не сделала этого. Что издали казалось бесплотной тенью, было неподатливо тяжелым на ощупь и теплым, почти горячим.
– Видишь дорогу? Та самая, на которой мы были. Только здесь она кончается. По ней мусульмане подвозили сюда продукты и оружие. Идеальное место для обороны: снизу ничего не увидишь, а отсюда – все как на ладони… Тут была у них главная база, тут был штаб. Только здесь могут садиться вертолеты, а без них Султан здесь бы и месяца не продержался, когда гору окружили сербы…
Покончив с теорией, я перешел к практике. Я взял Йованку за теплую сильную руку:
– Идем отсюда.
– То есть… как? Просто уходим, взявшись за руки? – Она явно не ожидала подобного поворота.
– Просто вряд ли получится. – Я перенес вес тела на больную ногу. – Они скоро будут здесь. Они сюда и шли, в пещеру…
Дискутировать со мной Йованка, к счастью, не стала, но едва мы вышли на свет божий, она остановилась и упрямо свела брови:
– Я хочу вернуться к ручейку.
– Чтобы искупаться?
Йованка сердито сверкнула глазищами:
– Ты думаешь, тут был штаб Султана? Что‑то не похоже… Там ведь, дальше, есть ход в глубину, правда?… А почему ты не пошел туда?
– Зачем?
– Не прикидывайся дурачком. К чему тащить на гору такие машины? Они не просто бурят и взрывают, они что‑то делают.
Я попробовал прикинуться умным:
– А что, если они хотят взорвать пещеру? Может, это такой хитрый предвыборный ход Мехчича. Кандидат в депутаты уничтожает памятник темному прошлому. С помощью динамита он наводит мосты между враждующими народами Боснии…
– Еще чего! – отмахнулась Йованка. – Я все‑таки вернусь сюда… – (Чтобы устоять на ногах, я покрепче схватил ее за плечо.) – Я знаю, ты умотался. Я сама чуть живая. Но у меня есть Оля, и если я не сделаю, что в моих силах…
– А вот это уже запрещенный прием. Армейским ботинком и прямо по сердцу! – Я попытался улыбнуться, но не очень получилось. – Ну хорошо, пошли к ручью. Только без толку, там ничего нет.
– Почему ты так думаешь?
– Если б там было что стоящее, были бы следы… И с этой большой пещерой что‑то не так. На потолке копоти нет, значит, костров в ней не жгли. Стены зачем‑то выкрасили. Делать им нечего, что ли? Или не выкрасили, а закрасили что‑то?… Подземный ход завален. Я светил туда фонариком. Завал начинается метров через пять‑шесть, завал старый: подпорки трухлявые.
Йованка молчала. Она шла сбоку, поддерживая меня.
– Что ж ты меня не позвал?
– Честно? Просто побоялся, что ты схватишь кирку и примешься долбать камни… Слушай, Йованка, а что ты здесь ищешь?
Она промолчала.
– Там работы для бригады горнопроходчиков, а уж сколько это стоит, я и не говорю. Значит, там, по другую сторону завала…
Я не договорил. Я просто понятия не имел, что может быть там, по другую сторону.
До ручейка мы добрались без происшествий. Я посветил фонариком в пещерную тьму:
– Ну что я тебе говорил! Там, дальше, даже пес не пролезет…
Не говоря ни слова, Йованка взяла у меня фонарик, прислонила к стене автомат и, встав на колени, сунула голову в узкую щель. Дыра была похожа на перекошенную злобой пасть. Я никак не мог избавиться от впечатления, что через миг Печинац перекусит пополам незваную гостью. Йованка вскрикнула, сердце у меня оборвалось.
Следующий звук, металлический щелчок у меня за спиной, и вовсе мне не понравился. То, что щелкнуло, находилось в непосредственной близости от моего затылка. Дергаться не имело смысла. На свой автомат я мог лишь опираться.
– Спокойно, это я. А точнее говоря – мы. – Голос был знакомый, можно сказать почти родной. Русский язык безупречный.
Я медленно повернулся и увидел потное лицо сержанта Недича. Стоявший рядом с ним Усташ приветливо махал хвостом.
– Не хотелось навязываться, но мой пес просто без ума от вас, пан детектив.
В подтверждение слов Усташ встал на задние лапы и лизнул меня в щеку.
– Что вы тут… Вы что, шли за нами? – растерянно пробормотал я.
– Бинго! – усмехнулся хороший полицейский по имени Мило.
Он сунул за пояс пистолет и положил на камень висевший на плече АКМ. В сущности, сержант ничем не рисковал: моя левая рука была занята почесыванием головы Усташа, а задницу Йованки, торчавшую из щели, вряд ли можно было считать оружием. Судя по всему, щель оказалась куда глубже, чем я предполагал.
– Ну и зачем вы здесь?
– Из любопытства. – Сержант Недич хлопнул по рукоятке пистолета. – А также ради удовольствия. Поохотиться на мусульманина нынче удается редко. Вы были приманкой для них, считайте, охотились мы вместе.
– А, так вы попали в затылок типу с немецким автоматом!..
Из щели вылезла Йованка. Щурясь от слепившего глаза солнца, она встала рядом со мной и сказала сержанту что‑то по‑сербски.
– А я думал, вы догадались, – ответил по‑русски хорошо воспитанный боснийский полицейский. Лицо его не покидала усмешка.
– Спасибо, возможно, вы спасли нам жизнь, – сухо поблагодарила Йованка. – Там, дальше, можно пролезть, не так тесно. – Слова были адресованы мне.
Мило без объяснений отобрал у Йованки фонарик и, присев на корточки, заглянул в пролом.
– Усташ, сюда! – позвал он, и пес наконец‑то оставил меня в покое.
Недич светил фонариком, Усташ принюхивался. Хвостом он уже не махал.
– Пожалуй, я туда не пролезу, – сообщил сержант Недич.
– Ну и не надо, – пожала плечами Йованка.
– Надо! – Полицейский повернул к нам голову.
– Зачем? – Вопрос вырвался у нас с Йованкой одновременно.
– У нас с вами сходная мотивация: мы ищем правды. – Недич потрепал собаку по холке. – Напрасно тратим время: там ничего нет.
Усташ, дружелюбно оскалившись, задрал ногу и начал поливать стену.
– Он умный, он знает свое дело, – пояснил сержант. – Я тоже умный. Я приказал ему идти по вашим следам. И правильно сделал. Вы хороший сапер, пан капитан. Жаль, что я не встретил вас во время войны. Может, все вышло бы совсем по‑иному… – Он помолчал и добавил: – Здесь, на Печинаце, и у всех нас…
Мне оставалось принять к сведению загадочное заявление. В одном Недич был безусловно прав – эта гора никому и никогда не прощала ошибок.
Я взял у него фонарик и сказал им обоим:
– Я пойду первым. Как хороший сапер, скажу вам: эту щель я бы обязательно заминировал.
И все‑таки мы пролезли. Все четверо. Тесный ход расширился, и большую часть пути мы проделали привычным способом: на четвереньках, было, конечно, несколько неудобно, зато в целости остались наши скальпы и животы.
Мин я не обнаружил – кто же минирует дороги в никуда? Свежеиспеченная минерская мудрость собственного сочинения тешила мою душу до самого финиша. Кстати, ползли мы молча. Все, за исключением замыкающего Усташа, который время от времени поскуливал и даже гавкал вполголоса, пытаясь воззвать к моему разуму. Потолок ушел вдруг куда‑то вверх, ход расширился, и я увидел прямо перед собой глухую стену, а под ней небольшое озерцо, то бишь самый натуральный тупик.
– Ну что, довольна? – не оборачиваясь, сказал я Йованке, упершейся лбом в подошву моего ботинка.
Луч света прошелся по тяжелому серому своду над головой, я вспомнил, что с детства боялся замкнутых пространств и с ужасом представил свою будущую камеру‑одиночку.
– Все, финиш! – известил я своих товарищей. – Обратно придется ползти, извиняюсь, раком… Господи, какой я все‑таки кретин! Говорила же мне мама: не слушай…
– А ну‑ка пропусти, – бесцеремонно дернула меня за штанину Йованка.
Ей удалось протиснуться рядом со мной, и не скажу, что это доставило мне хоть какое‑то удовольствие.
– Куда тебя понесло?
Йованка словно бы не услышала меня. Лежа рядом со мной, она сунула руку в чернильно‑черную воду. Озерцо утробно булькнуло, со дна всплыл серебристый пузырь. Лужа оказалась неожиданно глубокой.
– Ну и что? – резонно вопросил я.
– Сейчас поймешь, – жарко выдохнула мне в ухо Йованка.
Она стала стягивать с плеча автомат, мое несчастное ухо буквально запылало от боли: она задела его мушкой «Калашникова». Слава богу, магазин был отстегнут еще там, у вонючего источника. Йованка взяла автомат за ствол и опустила его в воду.
– Слушай, ты что… ошалела?
– Глубоко, – радостно возвестила она. – Очень глубоко… Это сифон! Через него можно пронырнуть…
– Ты хочешь… Нет, ты не в своем уме! И не думай даже…
– А чего тут думать, нырнуть, и все тут! – Йованка облизнула пересохшие губы. – Я нырну…
– Ну не я же! Я и плавать‑то… Нет, ты действительно чокнутая! Хочешь покончить жизнь самоубийством?!
– Я хочу пронырнуть через сифон. Я помню… то есть я чувствую: это то самое место. Мне нужно проверить… – Она покосилась на меня: – Да не бойся ты, Марчин, ничего со мной не случится. Я не задохнусь. Знаешь, какой у меня объем легких?
– И размер груди, – машинально пробормотал я. Как‑то не хотелось верить, что она говорит всерьез. – Ты ненормальная…
– Ненормальная, – легко согласилась Йованка, – не спорю… Между прочим, мы с тобой застряли капитально, назад теперь никак не получится. Остается одно – вперед и только вперед… Минуту под водой я выдержу. Досчитаю до двадцати и начну возвращаться. Я успею, слышишь. – (Я кивнул машинально.) – У меня на обратный путь будет в два раза больше времени. Ну а если…
– Что «если»?
– Если меня долго не будет, не вздумай лезть мне на помощь.
– Это я тебе гарантирую, – уныло заверил я. Недич молчал, как противотанковая мина. Хамство, конечно, но говорили мы с ней по‑польски.
Йованка внимательно взглянула на меня. Не знаю, о чем думала она, я лично проклинал тот миг, когда дрогнул и сам полез в эту ловушку, в проклятую темную щель в мертвом известняке. Лучше снаружи видеть брата‑поляка в прорези мушки, чем ее глаза…
Случилось то, чего я меньше всего ожидал. Она поцеловала меня так быстро, что я не успел даже зажмуриться. Что‑то бесконечно нежное коснулось на миг моих губ. Я закрыл глаза. Я замер, как от прикосновения волшебной розы…
Когда я очнулся, она была уже по пояс в воде. Сифон гулко хлюпнул, в черной дыре скрылись подошвы армейских ботинок, и до меня дошло: поцеловала меня Йованка, может быть, в последний раз в жизни.
Усташ жалобно взвыл.
– Ты прав, она не в своем уме, – неизвестно кому сказал сержант Недич.
Я уже не слышал его, я считал. Я стоял на коленях перед черным зевом, поглотившим Йованку, и считал, загибая пальцы: один, два, три… Пожалуй, с детского сада, где меня научили считать, нехитрое дело не давалось мне с таким трудом. Я то и дело сбивался со счета, считал поначалу быстро, слишком быстро, в темпе бьющегося сердца, потом взял себя в руки: седем… осем… девёнц…
На счете «пятнадцать» я готов был нырнуть, приподнялся на руках и тут же упал на живот. Хороший полицейский Недич резко дернул меня за ногу, за здоровую. Сержант даже под землей сохранил способность мыслить на зависть здраво:
– Не сейчас! Ты заблокируешь ей дорогу.
Чуть поздней – лет этак через триста, если не ошибаюсь, – я понял, как он был прав. Вода в черном корыте вдруг забурчала, заходила ходуном. Йованка была где‑то рядом, совсем рядом, но почему‑то не появлялась на поверхности.
– Тащи ее, капитан! – крикнул Недич.
Повторять не было нужды. Я сунулся по бедра в ледяную темную воду и почти сразу же получил по рукам чем‑то твердым и движущимся. Это был ботинок. Вцепившись в него и отталкиваясь от стенки сифона свободной рукой, я начал двигаться назад, медленно, целую вечность, как мне показалось. Спас тот же Мило Недич, полицейский. Он вытянул меня из сифона за ноги. Я в свою очередь вытащил Йованку.
Потом мы с ней лежали рядом, стуча зубами от холода, и никак не могли отдышаться. Что характерно, голова моя покоилась на ее груди. Затылку было мягко и тепло.
– Спасибо, – поблагодарила Йованка по‑русски меня и сержанта Недича.
– Накупалась? – тихо спросил я.
– Я напугала вас? Пшепрашам. Я и сама немного перепугалась. Минута кончилась, а я не успела… Да нет, воздуха у меня и на полчаса хватило бы: там воздушный мешок, и все очень просто, надо только набраться смелости… Честное слово. Даже ребенок сможет…
– Ребенок‑то, может быть, и сможет, – согласился я. – Он не застрянет, как ты…
– Да не застревала я! Негде там застрять, Марчин, и утонуть невозможно.
– Ну началось! – горестно вздохнул я, предположив, что сейчас начнутся новые уговоры. И не ошибся.
– Если не веришь, нырни сам, – с обезоруживающей простотой предложила Йованка. – Неужели ты думаешь, я могу послать тебя на смерть?… Только лучше первой буду я. Я же тебе говорю, даже ребенок…
Слушать дальше я не мог. Я достал из рюкзака пластиковый мешок, завернул в него фонарь и, криво им обоим улыбнувшись, полез в чертов сифон.
Под водой все оказалось совсем не безнадежно, как мне представлялось. В метре от поверхности проход начал расширяться и резко поворачивать вправо и… вверх. Если б Йованка до меня не пронырнула хитрую перемычку, я бы точно запаниковал и ни за что бы туда не сунулся. И я полез, полез черт знает куда! В бедрах я был поуже своей предшественницы и проскочил препятствие неожиданно легко. По ту сторону сифона я вынырнул с полными воздуха легкими. Даже переводить дух не пришлось. Я вылез из чертовой трубы и включил фонарь.
Лаз во вторую часть сифона был узок и тесен, с рубахой своей я распрощался заранее. С ностальгической грустью я вспомнил армейские гимнастерку, каску и противогаз, ползти пришлось по‑пластунски, как в армии. Местами даже не ползти, а продираться, теряя волосы и кожу, как необъяснимым образом случилось с моей левой подмышкой.
Но игра стоила свеч! В некотором смысле, разумеется.

– Усташ там с ума сойдет, – отплевываясь, сообщил Недич, – он не любит…
Сержант не договорил. Труп просто невозможно было не увидеть. Червячки‑санитары местами хорошо поработали над ним, но и то, что осталось, производило впечатление. Скелет сидел, опираясь спиной и задней частью черепа о стену. Длинная коса свисала на плечо трупа, который когда‑то был женщиной, и скорее всего молодой. То, из чего она выстрелила себе в рот, заставило удивиться даже сержанта Недича.
– Полудюймовка! – определил он, покачав головой. – Ну хоть сразу, хоть не мучилась…
Мило был прав. Пуля калибра 12,7 миллиметра буквально разнесла верхнюю часть черепа неизвестной. Смерть была мгновенной. Удивительное дело, длинноствольный «макмиллан» она не выпустила из рук. На спусковой крючок девушка нажала пальцем ноги.
– Она сама… – Йованка сглотнула слюну. – Она сама убила себя.
«И сделала это чуть ли не с удовольствием», – подумал я. Выражение жутковатого наслаждения, последнего и самого сильного в жизни, читалось в позе трупа, словно в экстазе ногами обнявшего орудие своей смерти.
На низкой каменной полке стояли огарки четырех свечек. Повыше в трещину был всажен факел. Я вынул его из стены и достал из кармана зажигалку. Смоляная тряпка загорелась с первого щелчка.
– Пошли дальше, – сказал я.
Йованка, неотрывно смотревшая на труп, вздрогнула:
– Пошли?… Просто посмотрели и пошли себе?… И тебя не интересует, что здесь произошло?
– Интересует. Потому и надо идти. Застрелилась она потому, что либо не смогла, либо побоялась нырнуть в сифон. А зачем нужно было нырять – вопрос.
– Она не смогла, – хмуро констатировал Недич. Как и полагалось хорошему полицейскому, он склонился над останками и, покопавшись в них, нашел то, что искал. – Она была ранена. – Сержант приподнял нижнюю часть свитера девушки, и я увидел под ним марлевые свитки бинтов. – Ранение в живот. Хуже смерти не придумаешь. – Он кивнул на свечки. – Она и так продержалась долго, пока свет был… Малкош, посветите мне. – Он тронул рукой косу. – Волосы рыжие, правда?… Если я не ошибаюсь, это Савка Недельковска, наша санитарка. Ей было двадцать пять, когда она пропала. Пошла за раненым в лес, и больше ее никто не видел.
Недич поднял лежавшую рядом с останками сумку. Внутри были патроны, носки, майка, ржавая консервная банка. Когда Мило поднимался на ноги, из сумки выпала небольшая ружейная масленка. Я поднял ее и подал сержанту.
– Значит, она воевала на вашей стороне? А не могла она…
Мило резко мотнул головой:
– Она сербка. Настоящая сербка. Умная, сильная, самостоятельная девушка. Студентка. Она училась в Белграде.
– И ты, должно быть, сербка, – улыбнулся я Йованке. – Точнее сказать, должна быть по всем параметрам. Ладно, пошли. Бедняга никак не могла быть отцом Оли.
Дальше мы шли почти в полный рост. В одном месте пришлось перейти вброд небольшое подземное озерцо, воды в нем было по колено. В озерцо спускались сколоченные из досок ступени. Рядом с лесенкой я насчитал с десяток пластиковых ведер. «Здесь они брали воду», – подумал я.
Дальше коридор раздваивался. Судя по полкам, заставленным ящиками, в левом ответвлении был склад. До самого свода высились тщательно накрытые брезентом штабеля. Те, кто закладывал сюда провизию, знали, что делают: даже здесь, на поднебесной высоте, Печинац в дождь промокал насквозь. Как и большинство балканских гор, он был дырявый, как сито.
В правом ответвлении находилась казарма. В условиях пещеры вполне комфортабельная: кровати с панцирными сетками, шкафчики, стояки для оружия, два больших телевизора, ящики с аудио– и видеокассетами, пирамида проигрывателей и видеомагнитофонов, книжные шкафы с чтивом, три компьютера… Для взвода, который некогда обитал здесь, вещичек было больше, чем достаточно.
Мило приподнял брезент, прикрывавший один из больших ящиков на полу. К моему удивлению, в нем оказались вовсе не патроны, как я предполагал, а японские ноутбуки в коробках. Было их много, сотни. Мы проверили еще несколько ящиков, и почти в каждом из них обнаружили дорогие и довольно дефицитные в свое время вещи: импортную парфюмерию, изделия из кожи, сантехнику, цветные телевизоры…
– Надо же: они читали книги! – воскликнула Йованка, подошедшая к книжному шкафу.
– И причем исключительно антикварные, – сказал сержант. – Некоторые книги на латыни, и они очень дорого стоят…
– Чтобы собрать все это, нужно разграбить не один город.
На мое замечание Мило откликнулся философски:
– Война кормит воюющих.
– И хорошо кормит… Сколько их здесь было?
– Немного. Чуть больше сотни. Но они были до зубов вооружены. Для нас, сербов, Печинац был всего лишь одним из участков фронта, а для них…
– Султану было что защищать, – сказал я, окидывая взглядом полный всякой всячины зал.
Подошла Йованка.
– А я думала… – Она прерывисто вздохнула. – Да какие же тут идейные соображения? Деньги, барахло… Вот за это они и воевали.
Безнадежно махнув рукой, она вышла из казармы, больше похожей на склад супермаркета. На вопрошающий взгляд Недича я ответил недоуменным пожатием плеч.
Йованку мы нагнали у первых камней завала. Она стояла перед ними с горящей зажигалкой в руке. Я поднял факел повыше и увидел, что остановило ее. Ниша в стене была полна костей. Черепов с длинными женскими волосами было два. Женщины скорее всего отстреливались и погибли вдвоем в этой стенной нише, когда кто‑то кинул в коридор гранату. Уцелевшие куски их одежды были посечены осколками.
Одна из убитых была в беретике и армейской куртке, под которой виднелся кружевной лифчик. На другой – она лежала сверху – ничего, кроме короткой комбинашки и домашних тапочек на ногах, не было. Она держала в руках самозарядную винтовку М59/66, югославскую версию русского карабина Симонова. Ее обойма вмещала десять патронов.
Бледная и неподвижная стояла Йованка между поставленной на попа могилой на двоих и завалом.
– Тут был бой, – тихо сказал Мило, тронув пальцем щербину от пули на стене. Рядом с нишей следов было множество. – Короткий, но жестокий бой, – продолжил сержант Недич. Он взял в руки винтовку и, отсоединив обойму, заглянул в нее. – Она не успела даже расстрелять все патроны. Был взрыв, сильный взрыв.
Йованка показала на ботинок, видневшийся среди камней завала:
– Тут еще один… Или одна…
Я поднял факел. Коптящее пламя осветило тяжелый серый свод. Трещин на нем не было.
– Ты думаешь, все это рухнуло само по себе? – спросил я Мило.
Ответа не последовало. Задумавшийся серб смотрел назад. Я оглянулся и увидел дыру в стене. Рядом стояли ящики, из‑за них мы не заметили ниши. Мило поднял с пола большую щепку с остатками смоляного покрытия.
– Это от столба. Он подпирал потолок. Взрыв был сильный, очень сильный: обрушился свод, завалило большой тоннель. Ручная граната на такое не способна.
Горящие смоляные капли с шипением падали мне под ноги. Я подошел к Недичу:
– Похоже, я уже видел этот завал, только с другой стороны. Там большая пещера, и в ней техника для бурения…
– Техника? – Полицейского явно заинтересовало сообщение. – Ты хочешь сказать…
Я неуверенно пожал плечами:
– Но до пещеры далеко, несколько десятков метров. Может, это два разных завала, а между ними…
– А между ними то, до чего хочет добраться Султан, – предположил полицейский. Он взял у меня из рук факел и склонился над дырой, которую даже Йованка умудрилась не заметить.
За лазом открылся еще один подземный зал, на удивление большой. Места в нем хватило бы на стрелковую роту. Зал был спальным помещением, но больше напоминал ночлежку или подземную тюрьму, лежанки были сколочены из досок, тюфяки набиты сеном. В помещении была одна‑единственная кровать, да и та сломанная. Кто‑то вырвал витые столбики, поддерживавшие балдахин. Они валялись на полу у самого лаза. Загораживая вход в зал, лежали два мужских скелета. Черепная коробка у одного была вдребезги разбита. Изящно обточенные столбики скорее всего использовались в качестве дубин. Оба убитых были в военной форме, но без погон И знаков различия.
– Били от души, – заметил я. – Так могут бить только женщины.
Мило кивнул:
– И уже лежачего. В драке особо не размахнешься.
Я попытался представить: босниец, как и мы, подошел к дыре в стене. Заглянул в нее, полез, чем‑то крайне заинтригованный. Ну, скажем, выстрелами, криками или видом лежащего у входа сослуживца. На коленях он вполз в помещение. Тут его ахнули по затылку, а потом уже и добили витыми балясинами шикарного ложа.
Справа вдоль стены тянулся ряд совсем никудышных сенников. Было их много, и лежали они вплотную друг к другу. Над ними натянута толстая веревка, от нее к каждой лежанке – веревка потоньше, с петлей на конце. Петли надевали на шеи обитательниц карцера под сырой стеной, деревянные колодки на руки и на ноги. По колодкам и петлям можно подсчитать приблизительное количество особо непослушных пленниц. Вместе с рыжеволосой, которую мы нашли у сифона, было их одиннадцать. Шестерым или семерым удалось избавиться от пут.
Мило обошел зал и зажег факелы на стенах. Теперь можно было присмотреться поподробней.
– Веревки перепилены. – Совершенно спокойная с виду, Йованка подняла с пола конец удавки. – Скорее всего пилочкой для ногтей.
– Какие еще пилочки в тюрь… – начал было я, но Йованка не дала мне договорить:
– У них были пилочки и маникюрные ножницы. Товар должен выглядеть привлекательно. Видишь ту ванну? Как думаешь, для чего она служила?
«Ванна» – слишком громко сказано. Речь шла о пластиковой емкости для купания младенцев. Рядом с ней лежал полиэтиленовый мешок. Йованка, как всегда, была права. В мешке лежали гребень, щетка для волос, флакончики, тюбики, аэрозоли, губная помада… Парни Султана раздобыли даже краску для волос. Что касается презервативов, они валялись повсюду – в пакетиках и использованные. Добра хватило бы на пехотный полк.
– Одного не понимаю, – подала голос поразительно невозмутимая Йованка. – Почему они все почти раздетые. Смотрите, на них нет одежды…
– Зато есть теплые одеяла, – заметил Недич.
Наклонившись, он приоткрыл то, что лежало на топчане, и выругался по‑сербски.
– Вон, еще одна. – Я с трудом выдавил из себя слова. – Если не ошибаюсь, она чуть ли не на девятом месяце…
В скелете женщины, как в кошмарной матрешке, находился еще один человеческий скелетик: скрюченный, маленький. Байковое одеяло несчастной было издырявлено пулями. Их всех убили одной длинной очередью из автомата, всех, кто не смог освободиться. На одной пленнице колодок не было. Она сидела прислонившись к стене, с веревочной петлей на шее. На скелете был теплый свитер.
– Кто‑то боялся, что она простудится, – пробормотал я.
– Естественно. – Лицо сержанта Недича было мрачным. – К концу войны девушки стали дефицитом. Я не мог взять гору, но и муслимы отсюда носа не высовывали. Кроме того волка…
Последнюю фразу серба я не понял, а что произошло в подземном борделе, мне было в общих чертах понятно. В первую очередь от пут освобождали тех, кто еще был в состоянии бороться. Потом остальных. До беременных женщин просто не успели дойти руки. Так, во всяком случае, мне хотелось бы думать.
– Да они бы и не протиснулись в лаз с животами, – прочитала мои мысли Йованка.
А сержант Мило Недич словно задался целью озадачить меня. На этот раз в ход пошли не слова, а действия. За моей спиной раздался сухой костяной треск. Давясь проклятиями, Недич вырвал из груди лежавшего на топчане скелета заостренный книзу кол и принялся яростно топтать откатившийся в сторону череп, из глазницы которого торчали ножницы.
– Я ведь обещал, обещал, – топая тяжелыми башмаками, рычал сержант. – Обещал кое‑кому растоптать его пустую, безмозглую черепушку!
Скелет, который стал причиной столь бурной ненависти серба, был в отличие от всех прочих в одежде. Мужской скелет. На нем были камуфляжная куртка и кальсоны. Правой рукой неизвестный сжимал армейский тесак. Рядом с ним лежали сжавшиеся в клубок останки длинноволосой женщины. Руки были связаны проволокой. Она подложила их под щеку, как делают сладко спящие дети. Но, пожалуй, больше всего меня поразила простыня, которой был накрыт топчан: где ее не залила кровь, она была идеально белой. Больше всего крови было под головой женщины.
– Он перерезал ей шею, – пояснил сержант. – Должно быть, услышал шум, поднял голову. Тут ему всадили в глаз ножницы… Или тот, которому размозжили башку, поднял тревогу…
– Не совсем так, – сказала Йованка. – Столбики из кровати пришлось выламывать. Этот в кальсонах не мог не услышать шума. Скорее всего он только собирался поразвлечься, снял штаны, начал стягивать с себя гимнастерку… Ножницами ударила его та, которую он… – ее голос дрогнул, сорвался, – которую он зарезал…
Недич поднял с пола парикмахерский инструмент.
Я с сомнением покачал головой:
– Такой штукой и убить‑то трудно…
– Тем более самого Резника, – кивнул Мило Недич. – Это он, гад. Девушкам крупно повезло…
– Резник?! – До меня не сразу дошли слова сержанта.
Брезгливо морщась, Недич тряхнул гимнастерку убитого. Из нее выпала записная книжка с цветочком на обложке. Присев, сержант принялся перелистывать испещренные записями страницы.
– Секторы огня… расстояние… поправка на ветер. Надо же, даже математические формулы!.. Сплошные сокращения, но, похоже, он фиксировал каждого проходившего по дороге человека. Ну и тех, кого убил, разумеется. – Мило захлопнул книжку. – Помните «макмиллан», из которого застрелилась Савка? Это его винтовка. Три выстрела – три трупа. Двенадцать и семь десятых миллиметра. Любое ранение смертельно.
Похоже, все сходилось. Карабин убитого у лаза взяли девушки, которых мы нашли в коридоре. У гиганта секса, кроме ножа, ничего при себе не было. Кстати, пояс с пустыми ножнами висел на табурете. Третьего убитого девушки оттащили в угол пещеры. С него не успели даже снять автомат. Он лежал, наскоро прикрытый тряпьем, с «калашом», зацепившимся за локоть.
– А этого грохнули из винтовки Резника. – Недич плюнул в угол. – Было так: он бросил гранату, вбежал в помещение через двери – он, должно быть, дежурил у них, – вбежал и начал стрелять по всему, что движется, стрелял до тех пор, пока ему не всадили в спину крупнокалиберную пулю. Вон оттуда. – Он показал рукой на топчан зарезанной. – Кто‑то из выживших схватил эту чертову пищаль и выстрелил. Может быть, Савка…
Йованка резко мотнула головой и скрылась в стенной нише. Вышла она оттуда с большой гильзой на ладони.
– Ну все ясно, – недовольно поморщился сержант. – Сначала она убила ножницами Резника, а девушки забили палками другого. Потом появился вдруг третий с гранатой и автоматом, С винтовкой Резника она спряталась в нише, потом выстрелила. Потом она бегала по залу, смотрела, кто выжил, перевязывала раненую… Ну а потом пошла к сифону. Одна… Впрочем, не знаю, не уверен.
У меня не было четкой версии случившегося. Того, с «Калашниковым», вряд ли смогла бы оттащить в угол одна девушка: слишком здоровый был мужик. И зачем, после того что он натворил? Было бы понятней, если б его порезали на мелкие куски, если б всадили в него, уже мертвого, целую обойму… Нет, явно не сходились концы с концами. И выжить, по моим прикидкам, должна была не одна, как минимум две девушки… И та из них, что перевязывала раненую, намоченным в крови пальцем написала на ее простыне: «Держись. Мы вернемся. Сука».
– Слушай, а что значит «сука» по‑сербохорватски? – спросил я Йованку.
– То же самое, что по‑польски, – севшим, хрипловатым голосом ответила думавшая о своем пани Бигосяк.
Я прислонил голову к стволу дерева и… провалился. Разбудил меня голос Йованки, тихий, словно бы не ей принадлежащий. Светило закатное солнце. Мило, усмехаясь чему‑то себе под нос, копался в сумке Савки Недельковской.
– А?… В чем дело? – с трудом просыпаясь, пробормотал я.
– Я порвала твою рубаху, попробую заштопать.
Недич протянул ей клубок ниток.
Разорванная пополам толстая фланель пострадала на обратном пути меньше, чем моя хлопчатобумажная футболка, но пуговицы пообрывались все. Йованка пришивала левую часть рубахи к правой быстрыми, грубыми стежками.
– Куда пойдем? – спросила она сержанта. Недич откручивал оптический прибор с американского карабина.
– Я здесь не начальник… Спроси у капитана.
– Вернемся к пещере с техникой, – решил я. – Может, мы что‑то проглядели…
Я взглянул на Йованку и невольно вздрогнул. Ни разу я не видел ее такой… потерянной, что ли. Вот теперь можно было поверить, что свою амнезию она не выдумала.
– Не знаю, стоит ли. – Йованка наморщила лоб. – Возвращаться – не к добру…
– Но я‑то ведь не возвращаюсь, – вставая, сказал Мило. Усташ радостно взвыл. Сержант небрежно пнул ногой стоявший на сошках «макмиллан». – Эту штуку теперь только в утиль. Это уже не снайперская винтовка: оптика повреждена… Пойдемте, пани Бигосяк.
Последние солнечные лучи пробивались сквозь дубовую листву. Я смотрел против света вслед уходившим и не жмурился. Было поздно, совсем поздно. Я представил, как внизу в домах загорается первый свет. А еще я подумал, что рядом с этой странной женщиной и время идет как‑то по‑другому, совсем не как в нормальной жизни…
Бросить «макмиллан» у меня не хватило духу. Я пошел вслед за своими товарищами с автоматом и полутораметровым карабином, оттянувшим мне плечо.
До пещеры мы не дошли. Перед входом в нее Йованка резко свернула к развалинам аппаратной и скрылась за грудами кирпичей. Пошли за ней и Мило с Усташем. Я догнал их. И очень вовремя: Йованка уже собиралась спускаться по ступенькам к железным дверям подвала.
– А ну прочь отсюда! – скомандовал я.
Замка на двери не было. Проушины петель были обмотаны чисто символической с виду проволочкой. Она привлекла мое пристальное внимание. Дергать за дверную ручку я не стал. Вместо этого я поднялся по ступенькам и, пройдя вдоль стены, присел у подвального окошка. Оно было забрано решеткой и заколочено изнутри фанерой.
– Уж лучше не соваться туда, – сказал недовольный отклонением от маршрута Недич.
Решетка поддалась на удивление легко, а фанера оказалась неприбитой гвоздями. Я пролез в окно и взял протянутый сержантом фонарь, пошел к двери, некоторые элементы конструкции которой крайне меня заинтересовали.
Железную скобу с припаянной к ней петелькой я обнаружил на внутренней стороне двери. От петельки тянулась пружина, зацепленная за гвоздик. Что‑то он живо напомнил мне, этот обыкновенный гвоздик, шляпка на котором была почти сточена напильником. Потяни за дверную ручку, и пружина соскочит, скоба, разумеется, упадет, дернув за проводок, соединенный с детонатором.
– И это будет только начало, – пояснил я сопевшему за моей спиной сержанту. – Сдетонирует вон то свинство. – Я показал на целую батарею канистр и баллонов, стоявших под стеной.
– Сжиженный газ, бензин, – определил нагнувшийся к одной из емкостей сержант.
– Дешево, результативно и совершенно легально, – заключил я. – Все можно приобрести в ближайшей скобяной лавке. Кроме детонатора, конечно. В Кракове, сержант, я уже имел дело с подобной конструкцией.
Я нажал на выключатель справа от дверей, и свет, как ни странно, загорелся. У того, кто обитал в подвале, было все для душевного успокоения: аккумуляторы, телевизор с набором кассет, два радиоприемника, библиотечка, душ в закутке. Мебель была мягкая, правда несколько подпорченная огнем и водой.
– Это все сверху, из директорского кабинета, – предположил я. – На собственных плечах притащено…
– Красиво жить не запретишь, – кивнул Недич. Он осматривал батареи, от которых запитывалось освещение подвала и весь прочий электрический комфорт. – Просто глазам своим не верю, – задумчиво сказал он. – Мы там, внизу, неделями сидим без света…
Я стоял перед столом хозяина подвала. Стол был большой, и, как у всякого мастера на все руки, на нем свободного места не было. Инструменты, детали, проводки, какие‑то схемы, батарейки, стопка технических книг, коробка с ружейными капсюлями, термитные шашки…
– Малое предприятие «Печинац». – Я взял со стола обыкновенную с виду шариковую ручку и после подробного осмотра нажал на кнопку. Ручка щелкнула. – Капсюль не вставлен, – пояснил я сержанту. – Если б он был, я бы запросто застрелил кого надо… Ну, скажем, вас, если б вы выписали мне штраф.
Мило поморщился:
– Не понимаю. На кой черт все это?
– А что непонятного? Война кончилась, люди хотят жить по‑человечески, хотят рожать детей, работать. У многих работы нет, а у этого любителя сюрпризов – есть. У него работы по уши. Хорошие подрывники сейчас нарасхват. А в свободное от работы время он следит за минами на минных полях. Если какие‑то портятся от времени, заменяет их. И так день за днем, год за годом. Печинац – гора большая, а он, судя по всему, человек в общем‑то маленький. Не знаю, сколько ему платят, не думаю, что много: вот он и подрабатывает на стороне, продает очень даже симпатичные шариковые ручки…
– Думаешь, он жил здесь постоянно?
– То, что мы видели в пещере, – это для трибунала в Гааге. А любой ребенок знает, в чьих руках была гора…
– Мехчич? – Йованка подошла неслышно, я вздрогнул от ее голоса.
– Если ему известно про ход через сифон, проблема решается просто: пара мешков со взрывчаткой, и делу конец. Нет пещеры, не было и преступления.
Йованка подошла к столу и начала перебирать бумаги.
– И ты считаешь…
– Султану позарез нужно замести следы. Он высоко метит, очень высоко, по здешним меркам.
Сержант Недич скрипнул зубами:
– Задница я, а не полицейский. Сколько лет ходить вокруг да около… Да ведь если люди узнают, что творилось на Печинаце, – ему конец. Крышка! Свои же его и уберут.
Из рук Йованки выпал листок. По идее, его должен был подобрать хороший полицейский Недич, но подхватил на лету я. Это был список телефонов. Мне стоило только взгляд на него бросить, и волосы шевельнулись на голове.
– Итак, суммируем, – поспешно предложил я. – Гора находится на сербской стороне, совсем рядом с разграничительной линией. Так что в некотором смысле мусульманам не позавидуешь: уйма хлопот с Печинацем. Пещера с трупами. Сержант Недич. Мы с Йованкой. И никаких… почти никаких шансов вывезти с горы награбленное. Ну разве что с помошью поляков…
– А пленные? – насупился Мило. – Где наши ребята, которые попадали к ним в плен, куда они делись?
Пугающе бледная Йованка облизнула пересохшие губы.
– И те прикованные к скале… те трое.
– Они пытались снять их перед самым перемирием, даже контратаку организовали. Четверо или пятеро подорвались на минах, двоих сняли снайперы. А кости остались лежать. Три скелета, которые прославили Печинац на весь мир…
– А вывод таков, – подытожил я. – Уходить нам нужно отсюда, и как можно скорее.
– Уходить, почему же? – Голос Йованки дрогнул.
Недич ограничился недоуменным взглядом. Похоже, они оба имели на этот счет несколько иное мнение.
– Господи, – вздохнул я, – да неужели непонятно? Барахло, которое в пещере, уже мало чего стоит. Товар обесценился, его подпортила сырость, а мы с вами свидетели… Пещеру нужно взрывать, а нас убирать. И немедленно. Сегодня же.
– Ты так думаешь…
– Я не думаю, Йованка, я знаю. За ними по пятам идут военные. За ними и за нами… Точнее, за мной. Боснийцы знают, что их обнаружили, и лезут к черту в зубы, сюда, на вершину.
Сержант Недич задумчиво почесал за ухом.
– Ты хочешь сказать, что кто‑то поставил все на одну карту?
– Я хочу сказать, что нам с вами…
На этот раз договорить мне не дал Усташ. Он был настолько умен, что не стал вступать в словесную дискуссию. Пес обошелся глухим ворчанием, которое было понято всеми без перевода и наводящих вопросов. Стратегические позиции мы заняли молниеносно: я – у дверей, Йованка и Недич – у окошка. Секунд через десять сержант оказался уже один, а я услышал снаружи хриплый зов боевой подруги:
– Вылезайте оттуда. Он один. Он идет сюда…
Еще с полминуты у меня ушло на манипуляции с проводками и железной скобой. Хитрую конструкцию Газовщика я несколько упростил и кардинально переиначил. Получилось само собой, чуть ли не машинально. Ужас охватил меня поздней, когда я увидел шедшего к развалинам аппаратной человека в зеленой куртке. И лишь когда он приблизился, а я успел оттащить за ошейник Усташа метров на десять, за вывороченное снарядом дерево, кое‑какие подробности удалось разглядеть. Рюкзака за плечами у боснийца не было.
– Тихо, без паники! Сейчас бабахнет, но не очень сильно! – прошептал я на ухо мудрому зверю.
Я видел, как, спустившись по ступенькам, бородатый мужик огляделся по сторонам и сунул тесак в щель между дверью и стеной. Клинок он поднял по щели сантиметров на десять и привел в готовность мою простую, как палец в носу, систему. Хозяин подвала аккуратно отмотал проволочку с петель, взялся за дверную ручку и потянул ее на себя…
Какое счастье, что Йованка и Недич тоже успели отползти. Гора подпрыгнула, окошко и дверной проем харкнули длинным огнем, и тут же прогремел второй, еще более мощный взрыв, после которого мне на голову посыпалось все на свете: земля, кирпичи, огненные ошметки, шифер, куски жести и черт знает что! Ноги сами понесли нас прочь, подальше от этого вулкана, захлебнувшегося собственным пламенем.
И хорошо, что Йованке не пришло в голову выстрелить. Смена позиции обошлась для нас без потерь: неожиданный взрыв ошеломил и ослепил противника. Я успел увидеть их широко вытаращенные глаза. Один из боснийцев стоял у входа в большую пещеру. У него в руках оказался рюкзак, который так упорно тащили на вершину горы. Второй, блондин – он замер с разинутым ртом метрах в десяти от развалин, – выстрелить просто не успел. Его, как, впрочем, и нас, сшибло на землю третьей взрывной волной.
А затем мы попали под перекрестный обстрел. Спасли нас сумерки и вывороченный с корнями ствол большого дерева. Патронов боснийцы не жалели. Очереди из «Калашниковых» были длинными, как монологи грека в кофейне. Время от времени мы отвечали одиночными. Особого проку от стрельбы не было. Больше того, один из мусульман скрылся в пещере и начал вести огонь через окно, второй, отбежав к развалинам, залег за кустиком. Поваленный снарядом дуб не защищал от его пуль. Очереди сшибали верхушки травы над нашими головами.
– Гранаты есть? – сдавленно прохрипел Мило.
– Одна, – удивила его Йованка.
Сержант протянул руку.
– Будьте наготове. Я брошу, и, когда взорвется, бегите к развалинам, бегите и стреляйте очередями.
Я с тоской воззрился на то, из чего стрелял, рискуя своей нижней челюстью. Даже от мушкета было бы больше пользы – тот по крайней мере прикрывал бы нас пороховым дымом. Почему я не выпускал из рук это крупнокалиберное чудище без оптики и всего лишь с тремя патронами к нему, было известно одному Богу.
Теперь и противник стрелял одиночными. Боснийцы ждали. Ждали, когда мы не выдержим и поднимемся на ноги, как мишени на стрельбище. Собственно, это мы и собирались сделать.
– Йованка, – шепнул я, – я рад, что тебя встретил, честное слово, рад…
Она не отозвалась. Я видел ее бледный профиль на фоне багряного неба. Мне показалось, ни один мускул не дрогнул на ее лице, но я точно знал, что мне только показалось.
Сержант повернулся на левый бок и метнул гранату туда, где был вход в пещеру. Мы с Йованкой вскочили на ноги и, стреляя из двух стволов, побежали. Мой «немец» не подвел, не заклинил, как это частенько случалось с натовскими автоматами. Я видел, как тот, отбежавший к развалинам, припал к земле и замолк, зато бойница в стене замигала безостановочными огнями. Мило выругался. Мы с Йованкой залегли. Зачастил и второй «Калашников».
– Кур‑рва! – Я сплюнул смесь песка, слюны и бессильной злости. – Он жив…
Теперь только темнота была нашим союзником. Мы поползли назад, к дереву. Темную тень, метнувшуюся к скале, я увидел поздно, слишком поздно. Теперь оба боснийца были в пещере, в укрытии, что резко уменьшало наши и без того не великие шансы.
– Их мало, их только двое, – пробормотал сержант Недич. – Они сами как в ловушке. – Похоже, он успокаивал самого себя. – Надо было кинуть гранату чуть пораньше, – виновато вздохнул он. – Теперь будем держаться…
– До последнего патрона. – Я демонстративно щелкнул переключателем режима стрельбы на немецком автомате. – У меня патроны уже кончаются. Еще немного, и они возьмут нас голыми руками…
Словно в подтверждение моей мысли, светловолосый босниец, мелькнув в проходе, швырнул в нашу сторону гранату, которая наверняка была не последней. Грохнуло. В нос ударили взрывные газы.
Я схватил тяжеленную винтовку и не целясь выстрелил. Еще одним бесценным патроном стало меньше. «Точнее надо стрелять, Малкош, это ведь снайперская винтовка!» – сказал я себе. Посыпать голову песком нужды не было. Вторая взорвавшаяся рядом с нами граната сделала это за меня. Вместе со вспышкой пришло прозрение: да это ведь вовсе не граната, а толовая шашка. Вспомнился стоявший в нише рюкзак, под завязку набитый взрывчаткой. Ниша была как раз напротив входа… Что‑то смутное забрезжило в звенящей от взрыва голове.
– Я люблю тебя.
Слов я не мог услышать. Голова гудела, частил автомат Мило. Как можно расслышать тихий. шепот в таком аду? Да и не могла она сказать этого даже теоретически… И все же, все же я слышал…
Четвертый бросок блондину явно не задался. Мило выстрелил, и толовая шашка взорвалась в полете. Пещера отозвалась отчаянной бранью. Ликовали мы недолго, автор на редкость точного выстрела охнул, застонал. Я повернул голову, Недич лежал на земле, закрыв ладонями лицо. Сквозь пальцы сочилась кровь.
– Мило! – Я подполз к нему.
Сержант перевернулся на спину, опасно выставив локти. Я отнес его под дерево, по коре которого тут же чиркнула пуля.
– Займись им, я прикрою! – торопливо сказала Йованка, давшая очередь.
Я склонился над сербом:
– Куда тебя?
– Глаза! – Недич выругался по‑русски. – Ничего не вижу… И стрелять не смогу. – Он скрипнул зубами. – Ч‑черт, подставился!..
Ничего, кроме грязного носового платка, у меня под рукой не оказалось. Сержант прижал его к глазам. Я отполз к Йованке.
– Они достанут нас артиллерией.
– Что ты предлагаешь? В атаку с песней?
Я не знал, что сказать. За спиной у противника была темная как ночь пещера. За нами – угасающий закат. У них патроны и динамит. У нас ни единого, в сущности, шанса. Подняться на ноги в нашем положении было равносильно самоубийству. Но вариант созрел в моей голове, был еще круче, еще самоубийственней!
Йованка громко сглотнула.
– Если что… Оля лежит в тарновской больнице. Ее лечащий врач – моя хорошая знакомая. Скажешь Оле, что я… что ее мама…
– Можешь считать, что она и моя дочка, – я медленно произнес самые важные в своей жизни слова, чтобы она осмыслила каждое слово по отдельности. – После всего, что случилось, Оля – наш общий ребенок… Только давай сейчас забудем о ней. И самое главное – не вздумай заплакать. Мне нужно, чтобы твои глаза были сухими…
Йованка сморгнула слезу.
Расчет был в общем‑то на чудо. Но даже если бы оно произошло и все закончилось с совершенно невозможным по теории вероятности счетом два – ноль, радость победы скорее всего вкусил бы только один из нас. Чудес, как известно, не бывает. Еще пару дней назад такой расклад устроил бы меня. Но сейчас, когда столько всего случилось и столько было сказано…
– Слушай, Йованка, – тщательно подбирая слова, сказал я, – а на Ежиновой ты видела того снайпера?
Она удивленно глянула на меня совершенно сухими уже глазами:
– Разумеется видела. Зрение у меня – дай бог каждому…
– И стреляешь ты классно.
– Ну, допустим. Только не из автомата. Не люблю автоматов. – Глаза Йованки сузились. – А ты к чему это?
Она лежала по левую руку от меня. Я пододвинул к ней американскую винтовку.
– Дай мне свой автомат. Я прикрою тебя. Я умею стрелять с обеих рук… – (Она пристально смотрела на меня.) – Ну, в общем, есть идея. Я открою огонь, а ты перебежишь к развалинам, ты успеешь…
– Спрятаться? Выбей это из своей дурной…
– Нет‑нет, я не об этом!.. Оттуда видна ниша в пещере, та, в которой стоял рюкзак. Скорее всего он там и сейчас стоит… Уже почти стемнело, но ты же глазастая, ты разглядишь его. Поверх рюкзака лежит коробка с детонаторами. Если ты попадешь в нее, будет большой бум, динамит взорвется…
– А почему не из «калашикова», на этой дурынде даже прицела нет.
– Коробка стальная, пуля из автомата только помнет ее.
Некоторое время она не мигая смотрела на меня.
– Никогда не стреляла из «макмиллана». – Губы Йованки тронула бледная улыбка. – Но я попробую…
– Ты сможешь, Йованка.
– Я попытаюсь, – вздохнула она.
Я протянул ей два оставшихся патрона. Недич, казалось бы не понимавший ни слова по‑польски, вынул из куртки еще один, случайно завалявшийся в кармане. Он был хорошим полицейским, сержант Недич. Платок он по‑прежнему прижимал к глазам. Кровь уже не заливала его лицо. По правой щеке серба текли смешанные с грязью слезы.
Странное дело, длинноствольный американский карабин не казался слишком большим в руках Йованки. Ладони у нее были широкие, крепкие. Как у хорошего хирурга или у профессионального стрелка.
– Только помни, нужно попасть в коробку…
Сухие, твердые пальцы легли на мои губы.
– Я знаю.
Она горько усмехнулась. Или мне показалось в сумерках?
– Я бы сам пошел…
Она легонько шлепнула меня по губам:
– Куда тебе, увечному. И давай закроем тему. Темнеет… И если не получится, ты, Малкош, не забудь про Олю. И знаешь, я вот такая. Такая как есть… А еще помни: я тебя никогда не обманывала.
Должно быть, из пещеры увидели шевеление. Загремел автомат. Я так и не успел поцеловать Йованку на прощание. Она уже ползла, шурша травой, а я не решился сказать, что люблю ее… Господи, вот уж не думал и не гадал, что это со мной случится.
Немецкий автомат – он был полегче – я взял в левую руку, «Калашников» Йованки – в правую. «Ну, Малкош, – сказал я себе, – где наша не пропадала, как говорят братья‑славяне!..»

Не знаю, как она это сделала, до сих пор понять не могу. Все, что случилось дальше, вспоминается отдельными вспышками. Вспышки выстрелов. Слепяшая боль от удара в бедро. Боль в позвоночнике, от которой искры из глаз посыпались. Стрелял я с колена, так можно было хоть как‑то прицелиться. Сначала с двух рук. Потом, когда патроны в «Калашникове» кончились, в поте лица потрудился мой «немец». В поте моего лица, разумеется. Босниец из пещеры отвечал длинными очередями, но, похоже, вслепую, наугад, высунув автомат из амбразуры, то бишь из пролома в стене. Но огонь был настолько интенсивный, что не нарвался я на пулю только чудом. Я ведь и не думал прятаться…
Вспышкой все и кончилось. Гора вдруг подпрыгнула. Ослепительные языки пламени вырвались наружу из ее нутра. Вот тогда и сшиб меня чудовищный огненный поезд, мчавшийся от станции Гора Трех Скелетов – прямиком на тот свет…

Очнулся я от знакомых звуков: кого‑то рядом со мной буквально выворачивало наружу. Никогда не думал, что я до такой степени тошнотворный. В голове у меня гудело, в глазах все плыло и подергивалось. Каждая конечность, отрезанная колесами дьявольского локомотива, ощущалась по отдельности. Две руки возникли вдруг непонятно откуда. В одной была фляга, вторая заботливо поправила повязку на моей голове.
– Пей, – сказало нечто смутное, коричнево‑красное, понемногу ставшее лицом начальника участка в Црвеной Драге. – Ну, как ты себя чувствуешь?
Чуть позднее я услышал, как, давясь и захлебываясь, пила Йованка. Как она отвечала Недичу почему‑то голосом Дороты Ковалек:
– Ничего‑ничего, мне уже лучше.
А потом лицо Йованки приблизилось к моему, бледное, смертельно усталое, но такое… родное.
– Кости у тебя вроде бы целы, – сказала Йованка по‑польски. – Ничего не болит?
– Все болит, – ответил я, пытаясь поднять голову.
Вокруг шумел лес. Или в голове у меня гудело? Насколько я понял, мы находились на террасе, где нас обстреляли из миномета. У самого ее края. Внизу была пропасть, шелестевшая ночной листвой.
– Вот туда моя голова должна была улететь, – задумчиво поведал сержант Недич. – Предупреждать надо, когда взрывать собираетесь, господа хорошие…
«Господи, – ужаснулся я, – да ведь она же была ближе всех…»
– А ты, ты как?
– Все в порядке, – слабо улыбнулась Йованка. – Меня кинуло на развалины, на стену. Пустяки, пара синяков… Я ведь стреляла лежа, не как некоторые.
– Йезус, ты же могла…
– Могла, – усмехнулась она, – могла и сделала это. Все, проехали!.. Да и не было у нас другого выхода.
Оттуда, где мы находились, был виден участок скалы с пещерами. Только вся вершина, весь каменный пик, освещенный лучами уже севшего за горизонт солнца, выглядел теперь совсем иначе. Йованка помогла мне встать, я сделал несколько неуверенных шагов и встряхнул головой, не веря глазам. Несколько рюкзаков с динамитом совершенно изменили облик чертовой горы. Вся восточная часть вершины вместе с пещерами обрушилась, завалив подножие скалы тысячами тонн камня. Того Печинаца, который был прежде, не стало.
Я присвистнул:
– Что же выходит? Они добились своего: пещера взорвана… Правда, Султану доложить об этом некому.
Мило подошел ближе. В его руке был тот же, переходивший у нас от одного к другому, длинноствольный «макмиллан» без оптики. Передернув затвор, сержант дослал в патронник патрон величиной с небольшой снаряд.
– Ты ошибаешься, капитан. Один из мусульман уцелел. Тот блондин. И правильно сделал: сержанту Недичу есть на кого поохотиться…
Йованка вздрогнула. Лицо у нее посерело, ноги вдруг подогнулись. Я едва успел подхватить ее под руки, а когда поднял голову, увидел перед собой черное дуло калибра 12,7 мм. Сержант Недич, один глаз которого прикрывал мой набрякший кровью платок, целился в меня.
– Спокойно! – Мне доводилось видеть грозного Недича, но еще никогда его голос не был таким ледяным. – И не надо делать глупостей. Это я тебе говорю, сапер.
– Ты что, ошалел?
В ответ прозвучал спокойный голос полицейского:
– Хотел бы я ошибиться, но, увы… Попрошу не делать резких движений. Стрелять буду без предупреждения.
Йованка опустилась на колени. Голова бессильно свисла на грудь. Рана на затылке была почти не видна. Ее скрывали густые черные волосы, припорошенные пылью.
– Что с тобой, Мило?
– Возьми у нее револьвер и медленно положи его на землю. Потом можете сесть. Мы будем говорить… И автомат оттолкни ногой в сторону. Я знаю, что патронов нет, но он тяжелый, им запросто можно проломить голову… А ты, красавица, держи себя в руках, постарайся не терять сознания, разговор будет серьезный. – Голос сержанта и ствол его винтовки поднялись одновременно.
Я готов был убить его. Возможности у меня не было, а потому пришлось подчиниться. Мы с Йованкой сели на землю. Левой рукой я придерживал ее за талию. Мило сунул руку в карман куртки и небрежно бросил нам кусочек картона.
Я уже видел половину этой фотографии в тюремной камере. Парень в мундире на этот раз показался мне постарше, но это был не более чем эффект контраста: девушка, которую он обнимал за плечо, совсем недавно перестала быть девочкой. Была она еще по‑детски угловатой, с бантиками в косичках. И тем ни менее я сразу узнал ее.
Недич уже держал винтовку обеими руками.
– Сараево, восемьдесят четвертый год, – сухо сообщил он. – Я нашел подхорунжего, который учился там с этим субчиком. Фамилии он не запомнил, а вот лицо… Такие голубоглазые викинги у нас нечасто встречаются.
Я осторожно покосился на сидевшую со мной рядом Йованку. Да, это была она. И если в восемьдесят четвертом ей было около пятнадцати, значит, выглядела она много моложе своих лет. Вот и сейчас, когда она с детской беспомощностью заплакала, закрыв лицо руками, я увидел вдруг Йованку‑подростка, голенастую соплюху, тесно прижавшуюся к брату… Да‑да, именно к брату, несмотря на столь разительное несоответствие в цвете волос. Стоило убрать волосы, и сходство не вызывало бы сомнений.
– Что, начинается момент истины, кто‑то что‑то припоминает? – безжалостно ухмыльнулся сержант Недич. – Или помнили мы всегда, а сейчас вот не удалось скрыть, нервишки нас подвели?
– Откуда у тебя этот снимок? – хмуро спросил я.
– Когда я нашел Младена, он был еще теплый. Война кончилась, рыцари ислама могли себе позволить вести себя по‑рыцарски. Один такой сарацин спустился с горы и накрыл истекающего кровью раненого своей шинелью. Как благородно, господа присяжные! Сначала выстрелил в безоружного, а потом не поленился спуститься на шоссе и снял с себя суконную шинель… Эта фотография была в кармане шинели. В той шинели больше ничего не было, ни‑че‑го, только проклятая фотография! Интересный факт, не правда ли?
– Я не помню этого солдата, – простонала Йованка, лицо которой было багровым от зарева пожарища: аппаратная все еще горела.
– Я думаю, это ты была с ним тогда, – стараясь сдерживаться, заявил Мило. – Никогда не верил россказням Костаса про землянку на двоих, но сейчас… Я видел тебя в деле. Ты отважная. Ты идеальная подельница для такого типа, как Резник. И оружие для тебя не в новинку. У тебя был хороший учитель. Вот так я думаю, господа хорошие!.. А я не мог понять, как же это: взял и накрыл Младена своей шинелью… Кто? Резник?! Этот выродок, убийца этот?!. А потом вспомнил: уже перемирие объявили, уже мы, сербы, знали, что война проиграна, и тут приходит ко мне Младен и первый раз в жизни просит дать ему винтовку. «Брат, – говорит, – дай хоть попробую, что это такое – выстрелить в человека». Ну я прогнал его, конечно, только сейчас думаю, что и у муслимов могли быть такие, как он, все на свете проспавшие в обнимку с бабой. Те, кто повоевал, хотя бы в глазах детей выглядят героями. А эти…
– Слушай, ты соображаешь, что говоришь? – Я мотнул тяжелой головой. – Ты и вправду думаешь, что Йованка пошла с кем‑то на Главу, чтобы пострелять напоследок?
Недич, попытавшись усмехнуться, болезненно скривился. Кровавый глаз циклопа с прищуром воззрился на меня.
– Что, глупости сержант говорит? Но ведь в ее же пользу. Когда стреляют, спасая свою честь, – одно, а когда из любопытства, чтобы только понять, какая смерть на вкус, – это совсем, совсем другое…
– Господи, о чем ты?…
– Да о том, что не стреляют в человека, чтобы потом пойти и накрыть убитого своей новенькой шинелью. Так поступить мог только совершеннейший дилетант: выстрелил, а потом подошел, увидел, что наделал, и ужаснулся. Есть еще одно объяснение. Каждый говнюк хочет поиграть в благородного рыцаря, в особенности когда рядом с ним женщина…
Я старался говорить как можно спокойней:
– То есть ты считаешь, что Йованка была с этим парнем на Главе и что стрелял он, в каком‑то смысле, из‑за нее? Так, может, это она сама, собственноручно так сказать?… Вот только доказательства, где они у тебя?
Недич стоял так близко, что хватило одного небрежного движения: конец ствола винтовки коснулся фотографии, которую держала в руке Йованка. Она уже почти отошла от обморока и сидела, морща лоб и мучительно, сквозь полумрак, вглядываясь в снимок. Руки с ее пояса я не убирал.
– Фотка была во внутреннем кармане, – сказал Недич. – Можно сказать, на сердце.
– Я не помню его, – покачала головой Йованка. Сержант неожиданно для меня вспылил:
– Дурочку разыгрываешь, издеваешься?
Я почувствовал, как Йованка вздрогнула, глаза у нее снова помутились.
На этот раз не выдержал и я:
– Ну хватит! Ты что, не видишь? У нее же сотрясение мозга!..
Я обнял Йованку, чем окончательно обезоружил себя: теперь уже обе мои руки были заняты. Но сержант, похоже, и не заметил этого. Он опер ствол винтовки о бедро моей подопечной и взял у нее фотографию.
– Я сто тысяч раз разглядывал ее. Я помню подлую морду лучше, чем лицо собственного брата!
– Слушай, успокойся, она же ранена. Ну не сейчас же…
– Не сейчас?! А когда?… – Он бросил мне фотографию. – На, любуйся! Тут тебе папа с мамой, а еще есть снимочек дочки… Ты видел его, капитан?
– Дочки?… О чем ты?!
– О той очаровательной золотоволосой панночке, фотокарточку которой мамуля носит с собой. Если ты не видел ее, скажу тебе так, Малкош: она просто копия папочки.
Недич плюнул на снимок, упавший на траву.
И я подумал, что снимок, которого я действительно не видел, Йованка бережет куда лучше, чем свои деньги. Судя по всему, он не пропал, когда нас обокрали в Добое. И это наводило на размышления.
– А тебя не удивляло, – продолжал сержант, – что она не искала своих родственников? Это делают все кому не лень, Красный Крест и Красный Полумесяц завалены заявлениями, снимками… И за розыски денег платить не надо. А она почему‑то не воспользовалась этим каналом.
– Ты все сказал?
– Нет, не все! – скрипнул зубами полицейский. – Точнее сказать, было все, что я знал о ней до того, как вы пошли на Печинац. Знал, но кое в чем просто не был уверен. А когда увидел, как она стреляет от живота, как лезет черт знает куда, а потом ползет на корточках, обдирая колени и локти… Но и тогда еще полной уверенности у меня не было. А вот когда она нырнула в этот сифон…
– Ты же сам сказал, что она отважная…
– Это не отвага, что‑то другое, черт бы меня побрал! Она знала, что ищет. И знала, что не утонет. А ведь это Печинац. Не зря же его называют Чертовой горой. Тут столько людей пропало неизвестно как. Заметь, не подорвалось на минах, а именно пропало. Был человек, и нет человека… А она, проше пана: нырнула, а потом вынырнула как ни в чем не бывало! Ну не чудеса ли?…
– И что ты хочешь сделать? – тихо спросил я. – Убить ее, мерзавку, за это?
Сержант Недич был не из тех, кто за словом в карман не лезет. Прежде чем он переварил мой вопрос, я успел ощупать затылок Йованки. Под густыми волосами была большая ссадина и сочилась кровью.
– Она убила моего брата, – пробормотал серб.
– И все? И этого тебе достаточно для приговора, сержант?
– А ты хочешь направить меня в суд, в боснийский суд или, еще лучше, в мусульманский, холера тебе в бок?! Спасибо тебе, капитан!
– Не за что. Только так уж, к сожалению, устроено: после войны судят победители, судят сильные, и никакого отношения к справедливости такие суды не имеют. Ты хочешь судить по праву сильного?
– А ты что хочешь? – Недич несколько сбавил в тоне.
– Я хочу, чтоб ты хотя бы выслушал…
– Ее?!
– Другую сторону, проше пана.
Сержант Недич криво усмехнулся:
– Ну, это я, пожалуй, могу для вас сделать…
– А еще лучше бы тебе сделать носилки. Ее нужно отнести в госпиталь, и поскорей.
– Ты что, плохо понимаешь по‑русски? – В голосе Недича опять зазвучали металлические нотки. – Ты вдумайся: война уже кончилась, а они забавы ради убивают моего единственного брата.
– И ты должен отомстить… Я понимаю, я все понимаю. А что если ты ошибешься, отомстишь тому, кто не убивал?
Недич иронически хмыкнул:
– Ну говори, говори, я слушаю тебя.
– А откуда ты знаешь в таком случае, что стрелял и прикрывал шинелью один и тот же человек? А если на перевале в тот день был еще какой‑нибудь идиот?
– Идиот?!
– Ну умник, если тебе так хочется. Я военный, я знаю, как заканчиваются войны. Проходят дни, недели, прежде чем все узнают о перемирии. А некоторые так и не узнают, продолжают воевать годами, как японцы на островах. Откуда ты знаешь, что на Печинаце закончили воевать в тот день?
– Знаю, – рыкнул сержант, – знаю, курва мать, потому что сам сообщил им об этом. Первый и последний раз в жизни послал к врагу человека с белым флагом. Позаботился, курва, как бы чего не вышло. – Недич тяжело дышал. Не воздух, а бешенство со свистом выдыхал его рот. Через полминуты он сумел взять себя в руки. – Мой парламентарий только зря натерпелся страху, – совсем другим тоном продолжил сержант после паузы. – У Султана был радиопередатчик, о мире он узнал дня на два раньше меня. Они уже вовсю праздновали, все поголовно, даже часовые. До того, как Младен пошел на ту сторону, к бабке, человек шесть мусульман спустились с Печинаца. Они пошли по домам через наши посты. Сербы стояли с оружием и не стреляли в них…
– Младен шел к своей бабушке?
– Она вырастила нас, – сказал сержант. – Мальчишка! Он, видите ли, обещал навестить ее, когда война закончится. – В глазах у серба метались багряные отсветы пожара. – Она была старая, болела… Ее даже мусульмане не трогали, хотя знали, что это бабка Мило Недича.
Он замолчал. Замер и я, когда на мое запястье капнула красная теплая капля. Рана на затылке Йованки кровоточила.
– Ты прав, – тихо сказал я, – стрелять в человека – дикость…
– Это убийство, – хмуро уточнил сержант Недич.
– И тот, кто стрелял, пришел с Печинаца?
– На перевале лежал снег. Следы были хорошо видны, затаптывать их было некому. Я пытался спасти Младена, потому и не пошел по следам…
– Спасти? Он еще жил?
Желваки заходили по щекам сержанта.
– Он умер от потери крови… А тот, кто стрелял, спустился с Главы и бегом вернулся на Печинац.
– Значит, ты перевязывал Младена, так? – В ответ Недич вяло пожал плечами: ну перевязывал, ну и что? Честно говоря, я пока и сам не знал, зачем спросил об этом. – То есть сначала ты попытался остановить кровь, а потом накрыл его той шинелью? Ты мне не говорил о перевязке.
– Не говорил, потому что не считал нужным. Перевязка‑то при чем, господин Шерлок Холмс?… Слушай, капитан, я ведь тут не на скрипке играю. Речь идет об убийстве…
– В том‑то и дело. Могут погибнуть сразу два человека: вот эта женщина и ее дочь. Так что давай разберемся… пока есть время.
Недич усмехнулся:
– А у вас есть вопросы, пан детектив?
– Есть. Ты когда‑нибудь видел фронтовиков с пустыми карманами?
Сержант недоуменно воззрился на меня.
– Ах не видел, – ответил я самому себе. – Чем дальше от тыла, тем больше мелочей носит при себе фронтовик. Тряхни любого, и он забренчит запалами от гранат, зажигалками, патронами, разменной мелочью, всякой всячиной, сержант. А в шинели ты нашел одно‑единственное фото. Да еще, как ты говоришь, на сердце.
– К чему ты клонишь, Малкош? – прищурился полицейский.
– Есть два варианта: либо хозяин шинели вывернул карманы перед тем, как накрыть раненого, либо… Либо это была не его шинель.
– Откуда же тогда он взял ее: снял с прохожего?
– Это вряд ли, – согласился я. – Был снег. Значит, было холодно. «Макмиллан» – штука капризная, застынет смазка – и пшепрашам… А когда часами лежишь на снегу, смазка непременно застынет. Винтовку нужно во что‑то завернуть, и шинель для этого самая подходящая вещь, тем более для такой длинноствольной винтовки.
– Ну хорошо, хорошо, согласен. И что из этого?
– А то, что если ты освобождаешь карманы своей шинели от всего ценного и оставляешь в ней фотографию любимой женщины, – это как‑то странно, Ватсон. И уж никак ты не положишь такую фотографию в чужую шинель.
Зловещие огоньки в глазах серба несколько поугасли. Да и ствол «макмиллана» был направлен в землю, а не на Йованку.
– Ну допустим, ты убедил меня, – неохотно признался Недич. – Какой же вывод из этого?
– А такой, что Иованка к убийству твоего брата не причастна. Да ты ведь и сам сказал, что убийца был один. Назовем его по имени – Резник. Это Резник оставил на снегу след, когда уходил с перевала на Печинац… А где же его возлюбленная, сержант? Осталась лежать в снегу на горе Глава? Рыцарь ислама помчался накрывать неверного шинелью, бросив на произвол судьбы свою подельницу?
Сержант Недич болезненно поморщился, пропустив очередной удар.
– Я же говорил тебе, – процедил он, – что не пошел по его следам. Я не мог оставить брата. Там везде кусты, скалы… Может, он только сделал вид, что убегает, а сам свернул потом к Главе. Он ведь знаешь какой хитрый? Он как волк, как оборотень!.. Если уж я, Мило Недич, не смог убить его…
– Да, если уж даже ты… А скажи, пожалуйста, у Младена с собой оружия не было?
Сержант взглянул на меня исподлобья своим единственным налитым кровью глазом:
– Никакого оружия у него не было. Мой брат был шалопаем, но идиотом он не был. Младен знал, куда идет. У него с собой был флаг, белый флаг, капитан.
– Белый флаг?
– А что же тут удивительного? Война только‑только кончилась. Вот он и взял его с собой на всякий случай…
– Постой! – Меня как озарило. – Когда это случилось, в какое время дня?
Сержант переступил с ноги на ногу.
– Нет‑нет… Прежде чем он дошел до перевала, стало уже совсем светло…
– Было раннее утро и шел снег, ведь правда же? – Судя по лицу серба, я попал в точку. – Утренние сумерки, плохая видимость. И флаг у Младена вряд ли развевался, как на первомайской демонстрации. Я вовсе не хочу оправдывать того, кто выстрелил, но не разглядеть, что в руках у Младена, он мог. Тем более что стрелял он из укрытия, издали…
– Так стреляют на войне, а война уже кончилась, – пробормотал Мило.
– Я не защищаю Резника. Я хочу доказать тебе, что она не имеет с этим преступлением ничего общего.
– Когда фотографируются с такими, как Резник…
– А если это не Резник?… Слушай, Мило, дочки бывают похожими на отцов. Но вот чтобы жены были похожи на мужей, такого я не слышал…
– Что ты сказал?
– А то, что они родственники, черт бы тебя побрал! У них разный цвет волос, но все остальное: форма лица, брови, носы, губы… Посмотри повнимательней!
Если б наша полемика происходила в суде, я как адвокат мог бы уже праздновать победу. Мою подзащитную освободили бы под залог. Высокий суд перестал бы слепо верить обвинению, аргументы защиты заставили бы призадуматься присяжных.
Сержант Недич поставил винтовку на подствольную разножку и взял в руки фотографию.
– И никакой Резник не рыцарь, – заявил я. – И шинелью своей он бы не пожертвовал, уж в этом‑то я убежден. Шинель была чужая. А взял он ее…
– Думаешь, у приятеля? – Мило не отрывал взгляда от фотографии.
– Взял он шинель у того, кому возвращать ее не было нужды. У пленного. Скорее всего у мертвого пленного.
Недич медленно поднял на меня взгляд:
– Ты думаешь, Резник…
Я думал лишь об одном: чтобы спасти Йованку. Новую атаку мне пришлось начинать издалека и совсем с другого фланга.
– Ты когда‑нибудь слышал фамилию – Брканич? Ана Брканич? В девяносто шестом ей был двадцать один год.
Я знал, что рискую, но другого выхода у меня попросту не было. Одно неверное слово – и все могло бы пойти насмарку.
– Ана? А при чем здесь Ана? – удивился Недич.
– Двадцать четвертого марта Йованку и Ану нашел польский патруль. Солдаты отвезли их в свой лагерь. Не знаю зачем, но кое‑кто их видел и запомнил. Если поискать, свидетели найдутся.
Потом их обеих отвезли в клинику Стояновича. – Сержант хотел что‑то спросить, но я поспешил продолжить: – Йованка осталась в клинике. Ана уехала с поляками и – заметь, Мило, – в тот же день погибла, по официальной версии – подорвалась на мине. Второй раз за день, холера! На самом деле кто‑то всадил в нее целый магазин «берилла». У меня есть пуля из ее тела, она вполне пригодна для баллистической экспертизы. Я понимаю, что половина НАТО пользуется патронами такого калибра, но чем черт не шутит… Интересная цепочка, сержант: в польском Кракове нас с Йованкой пытаются подорвать. Поляки заказывают спецсамолет для меня, грешного, ты знаешь, сколько стоит это удовольствие. Вчера кто‑то из поляков навел на нас мусульман в Ежиновой Гурке. Кто‑то перерезал горло нашему охраннику. Кто, кроме своих, мог это сделать? За нами послали крутых ребят и обстреляли нас из миномета… Я намеренно не давал Недичу возможности вклиниться в мой монолог.
– Не знаю, кому мы с Иованкой мешаем, – продолжил я. – Возможно, кто‑то из нашего начальства в сговоре с Султаном. Йованку хотят сдать Мехчичу. Или убить. Ты тоже хочешь пристрелить ее, так, может, и ты…
– Ты что, сдурел?! – взорвался сержант Недич.
– Я думаю, я пытаюсь во всем разобраться, Мило, – тихо сказал я. – Кем была Ана Брканич? Зачем ей нужно было тащить через минное поле раненую Йованку, любовницу Резника, как ты считаешь? – Я поглубже вдохнул и задал самый главный свой вопрос: – И кто она такая, эта девочка с фотографии?
Недич отложил на траву снимок, взялся за винтовку и медленно встал. Не хотел бы я нарваться в потемках на человека с таким мрачным лицом.
– Ладно, твоя взяла, капитан, похоже, они действительно брат и сестра… Только что это меняет? Какая разница, с кем она пошла на охоту, с братом или с любовником?
– Разница есть, – возразил я. – Ты подумай: сестра, которая младше брата на десять лет. Соплюха, неумеха, всегда нуждающаяся в защите пигалица. Родная кровь… Ты бы взял с собой на охоту Младена, потащил бы его с собой в горы, туда, где стреляют, где смертельно опасно? – Дожидаться ответа я не стал. – Допускаю, что муж мог бы спьяну взять с собой жену, но брат сестру…
Потупившийся Недич шевелил стволом кустик черники.
– Не знаю… Я привык верить фактам. – Сержант вынул из куртки записную книжку Резника и бросил ее мне. – Там есть отпечаток пальца. Пальчик явно женский. Я дам тебе линзу. Сравни этот отпечаток с ее указательным и скажи мне, сержанту Недичу, правду. Ты слышишь, правду, Малкош. Я плохо вижу. Я верю тебе.
Сержант протянул мне линзу из оптического прицела американской винтовки, которую не выпускал из рук. Да, глаз у него выглядел неважнецки, но очевидное хороший полицейский Недич все‑таки сумел разглядеть.
Указательный палец Йованки я смочил ее же кровью. Никогда прежде мне не приходилось брать отпечатки, но вроде бы получилось. С трудом напрягая зрение во мгле, спорадически освещаемой пожаром, я вглядывался в два отпечатка на страничке в клеточку и молил Бога об одном…
Господь Бог и на этот раз услышал меня. Услышал и даже ответил, только как‑то очень уж странно, к тому же подозрительно знакомым голосом и по‑польски:
– Мочи их, Антось, пся крев!.. Мочи, курча бляда!
Крик раздался из кустов справа. Увлеченный защитой своей подопечной, я совсем забыл об опасности по имени сержант Жанец. Такого рода непростительная забывчивость могла стоить мне жизни. Пшепрашам, поправка: двух жизней, и даже трех, холера, считая Олину! Сержанта Недича я в расчет не брал. Так уж получилось, что он тоже ведь собирался убить Йованку, почему и стоял с «макмилланом» в руках чуть в стороне, по правую от меня руку. Как и полагается классным спецам, двое моих соотечественников вышли из‑за деревьев на полусогнутых, целясь в нас с Йованкой из десантных «глауберитов». Невероятно, но факт: стоявший к ним спиной Мило Недич такой чести почему‑то не удостоился. Должно быть, приказа убрать его у ребят Ольшевского попросту не было. Серб был не из тех людей, которые подолгу над чем‑то раздумывают. Повернувшись, он выстрелил от бедра.
Кевларовый жилет, который надел перед операцией сержант Жанец, не спас. С таким же успехом от пули калибра 12,7 мм можно было защищаться мокрой газетой. Он закрутился волчком, прежде чем упал, а потому я хорошо разглядел то место, в которое угодила пуля Недича. Зрелище было не для слабонервных. Жанец не издал ни единого звука. Его длинноволосый коллега, потрясенный увиденным, тоже словно бы онемел. Серб отбросил бесполезную уже винтовку и, выхватив из‑за пояса пистолет, зычно по‑русски скомандован:
– Руки вверх! Не двигаться!
Я видел, как дрожала рука, поднятая вверх вместе с автоматом. А затем началось нечто и вовсе необъяснимое: явившийся из ночной мглы враг заговорил. Начал он на английском, потом перешел на сербохорватский, но, даже если б он говорил по‑китайски, я понял бы, о чем идет речь. Было ему уже под тридцать, из них десять в армии. А доля контрактника сами знаете какая: приказали – выполняй, курча, и без разговоров. А дома его ждали жена, дети. А начинал он службу в Шестой десантно‑штурмовой, моей родимой. И вот они втроем полезли на чертов Печинац с легкими автоматами. И столько раз видели нас в лесу, но, увы, издалека, метров с двухсот, а девятимиллли‑метровый «глауберит» только для ближнего боя. Непруха, да и только. Пришлось подключать минометчиков. Он говорил, держа автомат в руке, говорил, но почему‑то не стрелял, хотя расстояние для стрельбы на поражение было прямо‑таки идеальное.
А затем началась и вовсе какая‑то мистика. Сержант Жанец, у которого оторвало половину задницы, зашевелился. Автомат он не выпускал из руки и, похоже, умирать не собирался. Поворачивался он медленно, да и не видел его Недич поврежденным глазом. Собственно, и я только в последний момент заметил, как Жанец припал щекой к металлу «глауберита». Еще мгновение, и он выстрелил бы. Нет, вовсе не в себя, хотя именно так поступил бы я на его месте. Ствол автомата был направлен в спину Мило. Длинноволосый десантник обладал отменной реакцией и продемонстрировал всем присуствующим. Сначала был длинный прыжок практически без разбега, а затем удар носком ботинка по стволу автомата коллеги, практически совпавший с моментом нажатия на спусковой крючок. Предназначенная сербу очередь ушла ввысь, в темное небо. Автомат Жанеца, кувыркаясь, полетел в кусты.
А через мгновение мы трое – Йованка, Недич и я – оказались на мушке у тренированного волосатика. Оценивший ситуацию, Мило бросил на землю пистолет.
– Классно! – хрипло похвалил я целящегося в меня контрактника. – Чувствуется почерк Шестой десантной… Только лучше давай поговорим, сынок, ты ведь у нас шустрый, выстрелить всегда успеешь…
Солдат показал глазами на неподвижно лежавшую Йованку:
– Она… Ее убили?
– Мочи их… дурак! – вместе с кровью выхаркнул из себя сержант Жанец. На большее сил у него це хватило. Он уронил голову и замер, теперь уже навсегда.
– Ты знаешь ее?
– Это Йованка Бигосяк, жена Ромека.
– Ты шел сюда застрелить ее? Как тебя зовут? Десантник колебался недолго.
– Новицкий, – сказал он и уже по собственной инициативе продолжил: – Мы. служили тут с Ромеком в девяносто шестом. Я был шафером на его свадьбе. – Он покосился на Йованку. – Пани Бигосяк не говорила вам?
– А ты разве не знаешь? – Я улыбнулся одними губами. – Она же ничего не помнит: у нее амнезия…
Мы с Недичем стояли перед ним, заложив руки на шеи. Десантник наступил ногой на пистолет полицейского.
– Амнезия, говорите, пан капитан?
Кажется, впереди у меня был еще один долгий и очень непростой разговор.
– Слушай, сынок, – устало вздохнул я, – положил бы и ты свою пукалку на землю. Глупо убивать свидетелей своей защиты…
– В каком это смысле? – не понял длинноволосый.
– Ну давай по порядку. Убивать тебе нас никак нельзя. Ты спросишь почему? Отвечаю. Во‑первых, потому, что тебе придется возвращаться. Сержант Жанец знал проходы через минные поля, ты вряд ли знаешь. А вот мы знаем. Во‑вторых, человека, в которого ты сейчас целишься, зовут Мило Недич, он полицейский. На гору он шел со своими помощниками. Они скоро будут здесь. Раньше, чем прилетят за нашими трупами вертолеты. – Я многозначительно посмотрел на десантника. – Убей нас, и у тебя будет веселенькая ночка на Печинаце. Боснийские полицейские отомстят за смерть своего начальника.
– Зачем мне убивать его? – пробормотал солдат. – У меня и в мыслях не было. А кто он такой? Он человек Султана?
Камуфляжная куртка Мило была в точности такая же, как у моего длинноволосого соотечественника. Рубаха гражданская, в клеточку. Ботинки, как у всех нас, военные. Шапки на нем вообще не было. Одним словом, сержант Недич видом своим больше походил на члена преступной группировки, чем на полицейского, даже боснийского полицейского.
– Неважно, – уклончиво ответил я. – Главное, что его люди знают о вас, о троих, приехавших на «бээрдээме». У нас был мобильник. Они идут по вашим следам.
– Это угроза? – неуверенно осведомился десантник.
– Я просто информирую тебя, сынок. Если мы погибнем, за тобой будут охотиться его кровники. Сначала здесь, в Боснии, потом, если тебе удастся сбежать, у нас, в Польше. У мести длинные руки… У тебя есть родители? Так вот, если ты любишь их, постарайся не ночевать с ними под одной крышей…
– Покажите телефон, – хмуро попросил солдат.
– Сомневаешься? Молодец, правильно делаешь. Не верь никому, кроме своей дорогой матушки. – Я достал из рюкзака мобильник с поврежденным микрофоном. – Ваша, между прочим, работа… Кстати, в лагере у нас есть свои люди. Нам сообщили о том зарезанном солдатике. Будет следствие, сынок. Я знаю, что майор хочет свалить убийство на меня, только ничего из этого не получится.
– Почему?
– А потому, что пани редактор Ковалек подтвердит мое алиби. Понимаешь, о чем я говорю?… Коль скоро выяснится, что убил не я, придется искать настоящего убийцу. Это ведь он, – я кивнул на тело сержанта, – он заявил, что убийца капитан Малкош?
– Не знаю, вчера меня в полбате не было.
– А Жанец был. И тот, второй твой приятель, который не дошел до вершины. Есть два трупа, дружок, и есть убийца польского часового. Как в таких случаях поступают опытные следователи? Они трясут, как грушу, того, кто остался в живых. Долго, до тех пор, пока не получат признательные показания. Я не завидую тебе, землячок…
Мой оппонент призадумался.
– И что же мне делать?
– Прежде всего, не суетиться. Мы военные люди, мы всегда можем найти общий язык. Лично я против тебя ничего не имею. Ты спас мне жизнь. Если ты останешься один, тебе крышка в любом случае. Если нас будет четверо, это уже сила. А есть еще пани Ковалек, есть наши люди в лагере… Да нас же целое отделение, солдат! Ничего, как‑нибудь прорвемся!..
Стало слышно, как где‑то далеко глухо и отрывисто лаял Усташ.
Честно говоря, у меня не было полной уверенности в том, что я убедил десантника. Знал я только одно: уж если я умру сегодня, то в самом подходящем для этого дела месте – на горе Трех Скелетов, где погибли мои ребята.

Первое, что я увидел, – ее открытые глаза, темные на фоне бинтов. Уголок лба, выглядывавший из‑под них, и бледно‑белые щеки еще больше подчеркивали их бездонную глубину. Оторопь прошла, я подошел поближе, и на ее лице проступило вдруг что‑то похожее на легкий румянец, чего я совсем уж не ожидал.
Кресло стояло там же, где и всегда, но я не решился придвинуть его к кровати и сесть, чтобы смотреть на нее. То, о чем я и мечтать боялся, вдруг случилось, и я не знал, честно говоря, что с этим поделать.
– Привет, – улыбнулась она кончиками губ.
Бокс был одноместный, малогабаритный, сразу за спинкой кровати начиналась золотая заоконная осень, которая была очень даже в тон к ее румянцу, возникшему при моем появлении.
– Привет, – повторила Йованка. – Знаешь, а я только что думала о тебе, смешно, правда?
Пытаясь улыбнуться в ответ, я пододвинул кресло. Нужно было брать себя в руки. Помогла капельница, я занялся ее перестановкой, что было совсем не так просто в тесном боксе, и Йованка вроде бы не заметила моего волнения. Металлический стояк с бутылью я держал в руках осторожно, как мину с сюрпризом: трубка с иглой на конце, воткнутой в вену, показалась мне слишком короткой.
– Где я?
– А тебе еще не сказали? – удивился я. В госпиталь я полетел сломя голову, сразу же после звонка, мчался на «малюхе», боясь опоздать, увидеть ее пустую кровать и губной помадой на стекле написанное: «Извини. Больше ждать не могла. Й.» – Ты ведь очнулась утром…
– Я… я еще ни с кем не разговаривала. Только с медсестрой. А потом выкинула номер – взяла и уснула вдруг. – И она опять слабо улыбнулась: вот, мол, я какая дохлятина, видишь? Я с трудом удержался от того, чтобы сесть на постель и поцеловать ее. – Не смотри на меня так. Я ужасно выгляжу.
– И вовсе нет, – бодро соврал я.
Йованка сильно исхудала, глаза у нее ввалились, обмотанная бинтами голова казалась маленькой, как у ребенка. Как у того подростка с фотографии.
– Не сочиняй, – вздохнула она. – Я видела себя в зеркале.
– Убью твою медсестру, – наконец‑то улыбнулся и я. Набравшись смелости, я заглянул ей в глаза. – Ты мне и такой нравишься.
– И опять врешь, – шепнула Йованка, пытаясь отодвинуться к стене. Не очень‑то это у нее получалось. – Ты знаешь, у меня и волос‑то нет…
– Парикмахера тоже убью. Жаль, меня не было, когда тебя стригли: я на Печинаце задержался, холера…
– Ах вот как… Мне делали операцию, а ты оставался там, на горе… Что, места в вертолете не было?
– Слушай, все хорошо, все очень хорошо, – мягко сказал я, гладя ее руку. – Слышишь? Все отлично. Ты не должна ни о чем беспокоиться. Все удалось, а если что‑то еще не сделано, так это уже моя забота. Читала такую книгу – «Хлопоты – моя специальность»? Это про меня. Совсем еще недавно моей специальностью были сплошные хлопоты.
Вряд ли я убедил ее. Да и слушала она меня вполуха, то и дело косясь на свою руку. И не потому, что в ней была воткнута игла, а потому, что я нежно гладил ее. Такого проявления близости между нами еще не было.
– Где мы?
– В Кракове. До этого ты лежала в американском войсковом госпитале. Как только появилась возможность транспортировки…
– И давно я… болею? – Голос ее дрогнул, голова оторвалась от подушки. – Сколько дней это продолжается?
Я посмотрел на часы. Я просто не знал, как среагирует на мои слова новая для меня Йованка.
– Двадцать два дня, двадцать часов и тридцать две минуты.
– Три недели?! – Тело ее резко взметнулось с постели, я едва успел поддержать его. Халатик у Йованки расстегнулся, дыхание отяжелело.
– Лежи! Тебе еще нельзя вставать. – Я почти силой заставил ее принять прежнее положение.
– О господи! – Глаза у Йованки стали влажными. – Я же сказала Оле, что уеду на пару дней…
– С Олей все в порядке. Она знает, что с тобой, и держится молодцом.
– Соображаешь, что говоришь? Это же ребенок. Она сама больна. Она в больнице, вокруг нее чужие люди…
– Я же тебе сказал, все хорошо. Ты что, по‑польски не понимаешь?
Вот такой же взгляд я видел однажды на одной старой картине, где была изображена печальная большеокая Мадонна.
– Хорошо? – горько вопросила Йованка. – Да она же умирает, Марчин. Мы‑то с тобой выжили, а она… – Она прерывисто вдохнула открытым ртом, как умирающие легочники. – Все ведь плохо, правда? Это же Султан ее… то есть меня… Султан отец Оли?
– Нет, не Султан. – (Она забыла даже вдохнуть, замерла бездыханная, с открытым ртом. И тут уж оставалось только одно: сказать ей всю правду.) – Это не он твой… Холера! Ну, в общем, Оля не его дочка. Ты в общем‑то мыслила почти правильно, но все‑таки не угадала…
– Не Султан? – В глазах была растерянность. – Нет, ты что‑то путаешь…
– Я?!
– Ты просто боишься сказать мне правду, жалеешь меня. Ведь Султан был моей последней надеждой. Моей и Олиной… Не надо, я же тебе говорила: я не сахарная, я все выдержу. Знаешь, какая я сильная?
Господи, сколько раз, сколько уже сотен раз я проговаривал в уме этот наш диалог и все же оказался не готов к нему.
– Я знаю… знаю, какая ты. Честное слово, знаю… А когда ты подумала о Султане?
По коридору провезли тележку с бигсами. Одно колесико вихляло и пронзительно скрипело. А потом стало тихо. Так тихо, что я услышал, как желтый лист шлепнулся о стекло и прилип к нему. Я хорошо слышал ее голос, голос человека, говорившего вслух о том, что, как правило, не подлежит огласке:
– Не сразу. Пожалуй, впервые у Костаса, когда он рассказывал о бойне на мосту. Я подумала: как хорошо, что меня там не было. А потом почему‑то вдруг вспомнила, что боюсь мостов, смертельно боюсь… А почему я боюсь их, спросила я себя, ведь страха высоты у меня нет. Но когда иду через мост, я стараюсь быть подальше от парапета… Глупо, да?
– Н‑не знаю…
– Поговорку из анекдота помнишь? «Через мост – как на тот свет…» И до меня вдруг дошло, что я была на том мосту… Ну или совсем рядом с ним. – Она неожиданно тронула пальцами китель, высунувшийся из‑под моего больничного халата. – Марчин, что это? На тебе военная форма?
– Извини, – улыбнулся я. – Я просто не успел сказать тебе. Ну, в общем, я снова служу Отечеству. С меня причитается… Что ты больше любишь – цветы, сладкое? – (Она удивленно смотрела на меня.) – Праздник у меня сегодня… И ты проснулась. Я боялся, что этого не случится…
– А я вот взяла и проснулась, – тихо сказала она. Мы смотрели в глаза друг другу. – Слушай, но они ведь хотели убить тебя.
– Кто‑то хотел, а кто‑то, выходит, нет… Тебе фамилия Ярошук ничего не говорит? Полковник, лысый такой, как колено.
– Полковник? – Она задумалась. – Погоди!.. Этот дядька приезжал к нам за яблоками. Мы даже разговаривали с ним. Он ведь служил в вашей бригаде, Ромек говорил мне… А почему ты спрашиваешь?
– Потому что он классный мужик. Я даже не видел его, но, когда буду покупать тебе корзину цветов, заодно куплю ему ящик водки. Он мне жизнь спас… Благодаря ему ты смогла нанять меня, я поехал в Боснию, в итоге – вернулся в армию.
Она виновато улыбнулась:
– Ты извини, я что‑то не очень… У меня же операция была на голове.
– Ну тогда слушай. Ярошук служил в штабе скандинаво‑польской бригады. Он устроил вашу с Ромеком свадьбу, твои новые документы и так далее. А потом проследил, чтобы те, на горе, не передумали. Напрямую никто мне не говорил, но это так, я уверен. После истории с Аной у некоторых наших начальников началась паника. Мы ведь готовились к вступлению в НАТО, решение еще принято не было, Босния была чем‑то вроде проверки на вшивость, а тут такое – убийство местного жителя, женщины, холера… Сейчас они хором уверяют, что ни о чем таком ни сном ни духом, но думаю, некоторые теперь локти кусают, что не убрали и тебя заодно с Аной Брканич.
– Ану убил Жанец? – спросила Йованка, нахмурив брови.
– Жанец говорил Новицкому, что это сделал рядовой Липко. Думаю, сержант приказал ему стрелять и он выстрелил. А потом парня подвели нервы, он начал пить, пригрозил Жанецу, что пойдет и во всем сознается… Ну и не дошел, точнее, не доехал. Его автомашина свалилась в пропасть. Сержант Жанец отделался легкими телесными повреждениями, а Липко свернул себе шею и размозжил голову. И умер, не приходя в сознание… После этого полковник Ярошук заподозрил неладное. Кое‑что до него доходило и раньше…
Йованка тряхнула забинтованной головой:
– Постой‑постой… Ты не мог бы по порядку?
– Есть по порядку. Если коротко, дело было так: наш польский патруль высадили с американского вертолета на вершине Печинаца. Это были первые после ввода разделительных сил дни, в окопах и той и другой стороны еще сидели солдаты, надо было оценить ситуацию, пересчитать уцелевших и распустить их по домам. Ну и разведать минную опасность, желательно с помощью тех, кто эти мины ставил. Нашему батальону достался обширный район, силы были не ахти себе, офицеров не хватало, так что на горе оказался подофицер с тремя рядовыми. Это были младший сержант Жанец и рядовые – Липко, Новицкий и Бигосяк.
– Роман? – вздрогнула Йованка. – Он был там, на горе?
– Был. Только не забывай, сколько лет ему тогда было. Молодой парень, здоровый, полный сил…
– Зачем ты мне это говоришь?
– Потом поймешь. Я вот лично его понимаю. Мы, мужики, так уж устроены. Биология, ничего с этим не поделаешь…
Йованка воззрилась на меня округлившимися от удивления глазами. Я продолжил:
– Руководство дало Жанецу практически неограниченное время для рекогносцировки, а Султан водку, травку и диких кабанов на закусь. Ну и женщин, само собой. Они были уже вусмерть пьяны, когда им предложили… вас.
– Нас?! – Думаю, она догадывалась, и все же мои слова стали для нее потрясением. – Значит… значит, я все‑таки была на Печинаце…
– Была, – сказал я, – ты все время там была… Так вот, Новицкий как‑то выпадал из колоды. Он из хорошей семьи, начитанный. Сейчас у него семья, дети… Он всячески отнекивался, говорил, что у него невеста, что он боится СПИДа… А Султан был заинтересован, чтобы ребята не просыхали. Жанец тоже. Они с Султаном быстро нашли общий язык. Оставалось впутать и остальных поляков, повязать, как говорится, общей кровью… В тот раз Султана за столом не было. Кто‑то из боснийцев предложил ребятам свежачка, стопроцентно чистых девочек, если уж Панове так боятся заболеть. – (Она не дыша смотрела на меня огромными черными глазами.) – Мы проверяли. Нет ни малейшего сомнения: Оля его дочка…
– Чья, Новицкого?… Романа? Ромек ее отец?! – (Я видел, как тупая боль, застывшая в ее глазах, уступает место проблескам робкой надежды.) – Но это значит… значит, его костный мозг…
– Подходит. – Я крепко сжал ее уже готовую согнуться руку с воткнутой в вену иглой. – То есть подходил… Я же сказал тебе: все хорошо. Моя воинская форма всего лишь доплата. Мужикам в Министерстве обороны я сказал, что молчать мы будем при одном условии: они должны обеспечить Оле пересадку. Вопросов не было. Что касается денег, то они мне были должны за два с лишним года, а донор, причем идеальный, был под рукой…
– Они сделают ей пересадку?
Раствор в бутылке кровью не окрасился, но удержать ее на этот раз я не смог. Подскочив с кровати, она схватила меня за плечи обеими руками.
– Успокойся, сумасшедшая! Пересадку уже сделали. Все прошло как нельзя лучше, врачи считают, никаких осложнений не будет.
Она тряхнула меня:
– Хочу увидеть Олю. Слышишь, как можно быстрей, сейчас же!
– Увидишь, даю слово. Она сейчас у моих родителей, сегодня не получится. А вот завтра… Ну успокойся, успокойся, черт бы тебя… Оля жива и здорова. Здорова, ты слышишь?! Она иногда плачет по ночам, но мы ей говорим, что мама поправляется, что не сегодня‑завтра…
– Не могу поверить, – прошептала Йованка.
– Да уж, все прямо как в сказке. Стоило лишь чуточку пошантажировать нашу дорогую власть… – Похоже, ей было не до шуток. Я попробовал уложить ее. – А если серьезно, то нам просто очень повезло. И с моим сказочно сговорчивым начальством, и с пересадкой: лучшего донора найти было невозможно. Врачи мне сказали, что случай был действительно уникальный. Из‑за Олиной генетической специфики донора на стороне мы бы не подобрали даже за очень большие деньги…
– Ма‑арчин! – выдохнула Йованка.
Я не все сказал ей. Какое‑то время Оля была при смерти, счет шел уже на часы… Но, слава богу, Йованка сама сменила тему нашего разговора:
– А Недич, как он?
– Ты помнишь, как он хотел убить тебя?
– Смутно. Помню двоих солдат… Мило, кажется, выстрелил в одного, правда? – (Я кивнул.) – А больше ничего не помню. Нет, помню длинноволосого, помню, как он выбил автомат…
– Его фамилия – Новицкий. Он мог убить нас. К счастью, нам удалось договориться… Он рассказал все. А еще дал нам спутниковый телефон, хороший, с шифратором. У меня была возможность поторговаться с Ольшевским, не спускаясь с горы.
– Он приказал убрать нас?
– Он. То есть поди теперь докажи, приказы отдавались устно. Вменить ему в вину можно было разве что попытку скрыть инцидент на Ежиновой, но за такие шалости у нас из армии не вышибают. Жанец все разыграл как по нотам. И Ольшевский был у него на крючке: у майора были свои делишки с Султаном. Думаю, он запаниковал, когда вас с Аной привезли в Добой, к Стояновичу. Ты‑то молчала, ты была без сознания, а вот Ана… Недич знал ее. Это была такая серая мышка, несмелая, не очень сообразительная. Кто‑то убил ее родителей, у нее была смешанная семья, она крутилась возле Печинаца, помогала санитарам за миску похлебки, стирала белье. А как‑то пошла в лес за хворостом и пропала. Мусульмане частенько делали вылазки, должно быть, серая мышка попалась им в руки. Она даже не запомнила в лицо тех поляков, которые поразвлеклись с нею. Личико у Аны было не ахти себе, его накрыли простынкой или полотенчиком. Знала бы она, что в Добой ее везут те самые обидчики!..
– Бедная Ана!..
– Бедная, – согласился я, – бедная и глупенькая. Она ведь пожаловалась Ольшевскому… А я тоже хорош! Я подумал, что это ее тампон нашел Костас. Не давала мне покоя невеста Спаховича из Дубровки, а ведь ее там и похоронили. Так уж получилось, холера! Жанец потом сказал Новицкому, что она опознала их, попыталась на обратном пути спрыгнуть с машины. Липко якобы выстрелил вдогонку, ранил ее, вот и пришлось добить, чтобы не мучилась. Это произошло как раз возле Дубровки, такое совпадение. Там было кладбище и почти не было жителей. Только случилось это еще засветло, их видел какой‑то местный из последних могикан. Пришлось положить Ану в шкаф, а потом зарыть его, когда стемнело. Неаккуратно поступил Жанец, не убрал свидетеля… А так – попробуй придерись: и могила есть, и табличка на ней с именем и датой смерти. Все как полагается. Почему Дубровка? Если Ану везли домой – это не по пути, если в часть к Ольшевскому – тогда тем более, полбат совсем в другой стороне… Думаю, Жанец с самого начала планировал убить Ану, а тебе повезло, ты молчала. Жанец думал, ты не выживешь, а ты выжила, а потом Ромек полюбил тебя. И опять же это было на руку сержанту: ты была под присмотром. А Бигосяк на крючке: о Боснии он и вспоминать боялся…
– Да, было такое, – задумчиво протянула Йованка.
– Короче, тебе разрешили жить, а вот Ане Брканич повезло куда меньше. Теперь об Ольшевском, точнее, о моих переговорах с ним. Не знаю, чем бы кончилось, но, на мое счастье, из Сараева вернулся командир батальона. Он быстро разобрался что к чему и осаду с Печинаца снял. Примчалась комиссия из Варшавы. Разобрались со мной. Недич получил гарантии, что правду о пещерах скрывать не будут. Разумеется, часть правды. Новицкого не отдали под суд. Пообещали помочь Оле. А нашу героическую журналистку пригласили работать в Варшаву, кажется на телевидение…
– А поточнее узнать не мог? – Голос Йованки не выражал никаких эмоций.
– И у нее все в порядке. Ногу спасли. Бегать не будет, носиться как угорелая сможет. Просила передать тебе привет. Между прочим, вы улетели на одном вертолете…
– Ты ее тоже навещал в госпитале?
– Когда был в Сараеве, у американцев, заглянул к ней разок.
– Она симпатичная девица, гораздо лучше, чем кажется на первый взгляд.
Последнюю фразу Йованка произнесла совершенно, казалось бы, спокойно, разве что ноздри как‑то странно расширились да пульс на руке, которую я так и не отпустил, стал немного чаще.
– Похоже, самое страшное позади, – продолжил я. – К счастью, большие армейские чины о Печинаце действительно не знали. А те, кто пониже рангом, ничего умнее Газовщика придумать не смогли. Газовщика нет, так что и с них взятки гладки. Мы с тобой живы, Оля спасена, честь Польши не запятнана, и никто не заинтересован в том, чтобы эту историю предали широкой огласке. Даже мы с тобой, а сейчас и сделавшая карьеру пани журналистка… Следствие закончено, забудьте обо всем, сановные пани и панове. Правда, неизвестно, кто навел мусульман на Ежинову Гурку, за что они погибли, те пятеро наших парней… Ну, разумеется, свалили на злодея Жанеца, только я так думаю, что Жанец был всего лишь маленьким винтиком большой боснийской аферы, в которую были замешаны и Султан, то бишь политик Зульфикар Мехчич, и майор Ольшевский, но это, повторяю, не более чем мои домыслы… Если бы мы жили в Соединенных Штатах, нас бы, конечно же, убрали, немедленно и без всяких церемоний, но мы ведь живем в Польше, кохана, а Польша – это уж никак не Америка. Хотя бы из‑за этого стоило родиться в нашей долбаной стране.
– Я не боюсь смерти. – Она смотрела мне прямо в глаза, говоря это. – Олю даже в Америке никто бы и пальцем не тронул, а это для меня самое важное.
– Вот и хорошо, – сказал я. – А сейчас поговорим на другую тему, если ты не возражаешь. О твоем прошлом.
Она не проронила ни звука, просто закрыла глаза и вздохнула. Но едва я собрался говорить, как зазвучал ее хрипловатый голос:
– Я догадывалась: драгоценности, синяки на теле, следы от уколов… Булатович говорил, что они были свежие. Значит, меня били. Били, а потом кололи наркотики, чтоб была подобрее…
– Ну, это ты узнала еще до того, как мы пошли на Печинац.
– Да… А там, у ручья с минералкой, меня как обухом по голове ударило: ведь я же была здесь, видела этот вход в пещеру. – Говорила она медленно, с трудом, бледными пальцами мяла простыню. – А потом мы нашли ту раненую девушку, санитарку. Она словно ждала кого‑то, ждала и не дождалась. Перевязать ту девушку в пещере она не могла. И эти кровавые слова на простыне… Ты тогда что‑то заподозрил, ведь правда же? – (Я положил ладонь на ее руку.) – Вот и я… Это были кривые каракули, но я почему‑то подумала, что они – мои. Сначала эта дикая мысль просто мелькнула в голове, а потом я спросила себя: а почему бы и нет?… Меня ведь нашли на горе, я была в этой пещере, меня били, как всех девушек… Марчин, я действительно была там, с ними?
– Была, была, – вздохнул я. – Только совсем по другому поводу. Одежду у тебя никто не отбирал. Когда это случилось, ты болела, лежала в санчасти. Другие там тоже болели и умирали, но это были сербские девки, в сущности трофеи, взятые у врагов…
Она горько усмехнулась и закончила фразу за меня:
– Для которых я была мусульманской сукой, так?… Знаешь, что самое удивительное? Здесь, в Польше, я чувствовала себя сербкой. Ну, может быть, хорваткой, но никогда не ощущала себя бессловесной младшей женой из гарема, с паранджой на лице…
– Не преувеличивай. Босния не Ближний Восток.
– Сейчас – да, но что будет завтра?… Ромек бил меня за то, что я не знала, какому Богу молиться. А там, в Боснии, всех стало вдруг волновать, кто как молится… Я потеряла родину из‑за этого. В Югославии национальной нетерпимости и в помине не было. Сербы воевали за Югославию, и я думала, что я сербка…
– А потом был подвал Газовщика, – тихо сказал я, – и ты увидела листок бумаги с телефонами…
– Ты заметил? Тогда почему не спросил меня?
– А зачем? Тарновский номер, ты – бледная как смерть… Не нужно быть великим детективом, чтобы понять, чей это был номер…
Йованка облизнула пересохшие губы.
– И ты понял с самого начала?
– Ты меня переоцениваешь. Началось, как и у тебя, с моста. Даже раньше, когда Костас рассказал об окопе Резника, о тампонах… – Я улыбнулся ей. – Вы, боснийские дикари, жутко отсталое племя. Ты и Мило Недич совершили одинаковую ошибку: ни один из вас и не подумал, что Резник могла быть женщиной. Мне это пришло в голову после разговора с девочкой у Аиши. Помнишь, что она сказала? Эмину по ошибке обстреляли сербы. Это случилось между минными полями, а значит, совсем рядом с Печинацем. – (Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.) – Обстреляли по ошибке, подчеркиваю, так она сказала. Ведь девочки Мамы Хагедушич обслуживали обе воюющие стороны…
– Ну?… И что из этого?…
– А то, что раз уж у линии фронта в кого‑то стреляют по ошибке… И вовсе не нужно быть призраком, чтобы проскальзывать через сербские посты, нужно быть попросту женщиной. Спрячь винтовку на Главе и спокойно иди через перевал с корзинкой для ягод. А лучше – с мешком, в котором продукты. Костас говорил, что многие женщины ходили через линию фронта и никто из них не вызывал подозрений у ребят Недича.
– И ты подумал, что я сделала свою снайперскую карьеру, прикидываясь Красной Шапочкой?
– А вот это уже не смешно. – (Еще один кленовый лист прилип к стеклу.) – Красная Шапочка могла очень плохо кончить. Тем более такая красивая Красная Шапочка. Уж если такую считают своей, а потом насилуют, остается одно – немедленно убить ее. Только ведь я не тебя имею в виду.
– Не меня?!
На этот раз бывшему детективу Марчину Малкошу удалось удивить свою клиентку. Йованка не моргая смотрела на меня.
– Помнишь, я спросил у Булатовича, какие волосы были у Аны? Он сказал – черные, очень черные… Эмина была блондинкой, Вук Спахович любил контрасты. Его невеста, по слухам, отлично стреляла…
– И я умею стрелять, – выдохнула Йованка.
– Еще как! – подтвердил я. – Я видел тебя в деле на Ежиновой Гурке. Правда, в Боснии девушек, умеющих стрелять, много. Их сотни, если не тысячи. А вот хорошее зрение… Знаешь, это ведь главное у снайпера – хорошее зрение, такое как у тебя…
– Ну говори же, что ты меня мучаешь, – почти простонала она.
– Когда мы уходили от Дороты, я подумал, не оставить ли ей револьвер, но пришел к выводу – не стоит. Револьвером она скорее насмешит солдат, чем напугает. Женщина и с револьвером в руках останется женщиной… И я вдруг вспомнил, как Резник отгонял Костаса звяканьем металла. Просто вспомнил про дурацкое звяканье, не знаю почему, вспомнил и подумал: как‑то не по‑мужски это… Нашли тебя всю в ссадинах, намазанную жиром. Словно ты лезла через узкий лаз с риском для жизни, протискиваясь. Казалось бы, чего общего… Догадка пришла, когда ты зашивала мою рубаху. Ты сидела ко мне спиной, и волосы у тебя были стянуты зеленым носком… Я нашел тебя в своей квартире, у дивана, на тебе была ночная рубаха и шерстяные белые носки. И через болото ты шла почти голая, но опять же в носках, холера… Резник, как известно, сутками лежал в снегу. И было бы чудом, если б он не отморозил себе пальцы ног…
Я совершенно не ожидал, что Йованка среагирует на мои слова так странно: свернувшись в клубок, она вдруг отвернулась к стене и уткнулась головой в подушку. Я сел на кровать рядом с ней. Рука сама потянулась к ее плечу.
– Ну зачем ты так?… Ведь шесть пальцев осталось, совсем не так мало.
– Уйди, – всхлипнула она в подушку. – Прошу тебя, уйди отсюда, Марчин.
– Не могу, разговор еще не закончен.
– Говорить больше не о чем. Спасибо тебе за все. За в. се, слышишь? И пришли мне счет.
– Я помогал санитаркам, когда тебя привезли в госпиталь. Я снимал с тебя… Нет‑нет, не одежду, только ботинки, носки с ног! И увидел… Совершенно случайно, уверяю тебя!
Нос вынырнул из‑под подушки. Был он не таким уж и красным, но сомнений не оставалось – гордая боснийка плакала, отвернувшись от меня. Беззвучно, боясь показать свою слабость, плакала, сморкаясь в простыню.
– Кто тебе дал право?! Думаешь, если на блядской горе я была подстилкой, и тебе можно лапать меня?!
– Йованка, ну что за глупости? Я только…
– Я подам в суд на ваш говенный госпиталь. Они не имели права подпускать ко мне чужого мужчину. Или там тоже бордель, как у Султана?
Все‑таки трудно кричать на кого‑то, глядя в стену. Вскоре Йованка не только повернулась лицом в мою сторону, но и села на больничной кровати.
– Санитарки не виноваты, – мягко сказал я. – Они поверили, что я твой муж. Что же тут плохого, если муж…
– Му‑уж?! Ты что, совсем уже сдурел? Ты обманул персонал.
– Тебя я обманывать не буду, – пообещал я. – Ну если только изредка, в день получки…
– Не будет возможности. Гонорар пришлю по почте!
– Ты хочешь сказать, что мы с тобой больше не встретимся? – спросил я с поразившим меня самого спокойствием.
– А на кой черт? – воскликнула Йованка.
Я выждал пару секунд, после чего осторожно коснулся пальцами ее щеки. Вторую руку я положил на ее ладонь. Йованка не протестовала.
– Мне пришлось обмануть Мило, чтобы он не убил тебя, – тихо сказал я. – А еще я обманул Новицкого, я сказал ему, что знаю тебя как облупленную, что ты не подашь на него в суд и даже позволишь ему встретиться с Олей.
– Что? – На этот раз она даже голоса не подняла, только глаза у нее заледенели. – Послушай, дорогой, он меня изнасиловал… Нет, я, наверное, не так тебя поняла…
– Да нет, все так. Ты была привязана к кровати, а он пьяный и крепко перепуганный. Они тебя побаивались: ты выбила зуб рядовому Липко… Но там, за столом, были еще хозяева, был Вук Спахович. Если б Новицкий отказался, они бы не пощадили тебя. Кстати, Новицкий принес тебе ножницы… потом, когда все кончилось. Ну те, помнишь? Так что Новицкий, в каком‑то смысле, спас тебя. Получается, что и Олю тоже. Он не знал, что Оля больна, что ты поехала в Боснию спасать ее… Он жил своей жизнью, пока ему не позвонил сержант Жанец. Его посадили в военный самолет и доставили в Боснию, в расположение части. Ольшевскому были нужны стопроцентно верные люди… Одним словом, не такой уж он плохой парень, этот Новицкий…
– И это ты говоришь мне?!
– Но если правда? Он верующий… стал верующим, после всего что случилось… Когда мы с ним сидели на горе, ожидая, что решит начальство, до рассвета говорили с ним. Речь зашла о тебе.
Когда Новицкий узнал, зачем ты поехала в Боснию, он за голову схватился: «Йезус, ведь Оля скорее всего моя дочка. Я ведь был первым…»
– Первым? Из четырех уродов?…
– И у тебя он был первым мужчиной. Извини, что я о таких вещах, но подстилкой ты не была. Все по‑другому, не так, как ты думаешь… Это Султан сказал.
– Тебе?!
– Твоему Ромеку и Новицкому. Они спрашивали Султана…
– О ней? – Она закрыла глаза и поправилась. – То есть обо мне?
– О ней, о ней, – сказал я. – Ты как себя чувствуешь? Может быть, не стоит…
– Стоит, – вздохнула она.
– Ну тогда слушай. Парень с фотографии – твой брат. Его почти наверняка нет в живых. И давно. Твоя… семья вся погибла, вся до единого человека. Вот потому она и пошла воевать. И воевала, хорошо воевала…
– Куда уж лучше, – шепнула Йованка, – пятьдесят убитых сербов…
Она вздрогнула, закрыла лицо руками, замотала белой от бинтов головой.
– Нас там не было. – Слова были произнесены мной медленно и отчетливо, так стучат на стыках рельсов колеса отъезжающего поезда. – Мы почти ничего не знаем о тех, кто сидел на Печинаце. Между прочим, пещер там – много. Сам видел несколько, и в них тоже обитали люди. Возможно, и она. Или мусульманские женщины. Не исключено, что они понятия не имели о борделе в горе. Боснийцы такими вещами не хвастают. Знала ли об этом Сука?… Может быть, знала и ничуть не удивлялась этому. Там, в пещере, были сербки, а когда ты живешь местью, когда месть становится смыслом жизни твоей… Может быть, Султан обманывал ее… Все, все может быть, холера, мы ведь ничего толком не знаем. Знаем только одно: когда закончилась война, боснийская снайперша по имени Резник пыталась спасти сербских девушек.
– Ты так думаешь?
– Знаю. Она ведь была человеком авторитетным на горе. Резник с Главы! Головная боль сербов, в сущности второй человек на Печинаце. Что с ней случилось, поди узнай теперь. Может быть, увидела то, что другим мусульманским женщинам не позволяли видеть. Или узнала, что Султан хочет ликвидировать пленниц, ну и позволила себе не согласиться с ним. Слово за слово, и вот уже в руках у нее винтовка. Одного боснийца она положила наповал, второму отмахнула пулей ногу. Ее обезоружили, связали…
– Почему я должна верить этому?
– Потому что это правда… На той попойке боснийцы сказали полякам, что те – герои, что они имели дело с самой натуральной живой миной, что они тебя… не рискнули бы даже связанную…
– Глупости! – Голос Йованки дрогнул. – Как это так, всю войну проходить в героях, и вдруг, когда все уже кончилось, чуть ли не в последний день…
– Вот именно в последний, – перебил я. – Может быть, как раз здесь и кроется разгадка. Пока шла война, все жили по законам войны. Кончились бои, и тот, кто вчера был для всех отцом‑командиром, стал военным преступником: Султаном, кровавым Резником с Главы… Да и личный счет у нее был уже почти закрыт.
– Счет, какой счет?
– Помнишь записную книжку с отпечатком пальца? Мило попросил сравнить два отпечатка – твой и тот, из книжки. Кстати, я ему не сказал правды, да и не знаю, скажу ли когда‑нибудь…
– Значит, ты и его обманываешь?
Я улыбнулся ей в ответ:
– Я просматривал записи в блокнотике. С переводчиком, разумеется. Но и без переводчика все понятно. Сначала был список. Вся ее семья: отец, мать, два брата, сестра. И возле каждого имени – крестики. Всего их было сорок семь, не хватало только трех, чтобы за каждого из членов семьи было по десять убитых сербов. За младшую сестру она не отомстила до конца…
– Дай мне этот блокнот. – Она высвободилась из моих рук.
– Не могу.
– Но это же моя собственность.
– Нет, не твоя. Это собственность другой девушки. А ее уже нет. – Она что‑то хотела сказать, но я опередил: – Там ничего особенного, в основном технические записи. Список и одна запись в самом конце… Но только тебя это совершенно не касается. Знаешь почему? Ты не она, ты совсем, совсем другая…
– Я ненавижу тебя.
– Там есть имена, Йованка. Вы, югославы, говорите на одном языке, но имена у вас разные. По именам можно отличить хорвата от серба, серба от мусульманина. Кстати, и сербы воевали на стороне боснийского правительства. Были и такие. – (Она не мигая смотрела на меня.) – Я не хочу, чтобы ты увидела эту записную книжку. Для нас обоих будет лучше, если ты останешься югославкой.
Она молчала, потом тихо сказала:
– Может быть, ты и прав. А что в конце книжки?
– Она записывала даты. Не всегда, но под конец войны очень аккуратно. Первый день мира… – Я видел, как закаменело лицо Йованки. – Нет, о Младене там ни слова, а вот за день до этого… Понимаешь, сокращения иногда просто невозможно понять, но самые последние записи я разобрал. Их три: «Дезертиры», «Они бегут с П.» и «Сербы не стреляют»… Такое ощущение, что о мире она еще не знала и была озадачена чем‑то…
– Ты… ты опять сочиняешь, ты просто хочешь утешить меня…
– Утешить – хочу. Я не обманываю тебя, нет. Она лежала в снегу и понятия не имела, что война уже закончилась. На горе вовсю праздновали, никому в голову не пришло оповестить ее. Да и с какой стати рисковать: одним сербом больше, одним меньше – подумаешь, проблема!.. Она увидела кого‑то в предрассветных сумерках. Это был серб с похожим на винтовку предметом в руках. Сука выстрелила. И засомневалась: серб с оружием на перевале? Странно… Сербы знают, что на Главе сидит снайпер. Она спустилась к дороге. Никогда этого не делала, а в этот раз спустилась. Может быть, из‑за того, что сербы не стреляли. А может, в последний момент, уже нажимая на спуск, увидела в руках у идущего белый флаг… Ну а потом накрыла раненого своей шинелью и побежала оттуда…
Йованка покачала головой:
– Не более чем догадки. А Младен погиб…
– И только она в этом виновата? Сука – убийца, и нет ей никаких оправданий, так?… Ты же ничего не знаешь о ней, свидетелей нет. На судебном процессе это был бы довод в пользу обвиняемого…
– Тебе адвокатом нужно быть, а не сапером.
– Да, хотел бы я быть адвокатом. Адвокатов не переводят по службе к черту на кулички…
Взгляд у Йованки заметался, что‑то вроде совершенно несвойственной ей паники мелькнуло в ее глазах.
– Тебя переводят по службе?! Куда?
Я вздохнул:
– Далеко‑далеко, дорогая. В Мазуры. В леса с грибами. Надо же было компенсировать благодеяния, которые на меня обрушились. Хотите служить в Войске польском? Проше пана, есть один специальный гарнизон, где вас ждут не дождутся, пан капитан!
Йованка действительно испугалась! Впервые за время разговора. Сердце у нее забилось так громко, что я услышал его. Я сидел затаив дыхание и боялся поверить в то, что произошло.
– Значит, уезжаешь?
– Должен уехать. Детектива из меня не получилось, а больше я ничего не умею. Я солдат, Йованка. Армию я люблю, как ни странно. И осенние леса с грибами. Только…
– Я слушаю, – прошептала она.
– Только в такой глуши хорошая жена – это большая проблема.
– Ах так… – Она сглотнула слюну. – Ну, будем надеяться, что тебе повезет. Ты хороший мужик, Малкош, и жену ты себе найдешь хорошую. – Йованка отвернулась к стене.
– Не так просто. Там жуткая безработица. Поди угадай, какой красотке нравишься ты сам, а какой твое денежное довольствие. К тому же у меня кое‑какие сложности: я женат…
– Ты?! – Она чуть не свернула себе шею, поворачиваясь. – Ты женат?
– И оставляю жену с больным ребенком на руках. Ребенок, правда, уже поправляется, а моя жена знает аж три иностранных языка, к тому же она классная баба, так что без мужика не останется… Но со стороны это все равно как‑то не по‑людски выглядит, не красит меня эта история.
Она смотрела на меня, приоткрыв рот. И никак не походила на интеллигентную женщину, говорящую на трех языках.
– Ты о чем это?…
– Я не знал, проснется ли ты. Там, в Боснии, меня особо не обнадеживали. Тебя дважды возвращали в реанимацию, ты была как мертвая… А у меня все шло так, что лучше не придумаешь. Но одно дело герою саперу опровергнуть ложное обвинение, а другое – холостяку удочерить Олю. Вот тут я намыкался, честно говоря. Шансов практически не было. Оля могла попасть в детский дом. До совершеннолетия. Кому нужен больной ребенок… Я оформил наш с тобой брак…
– Господи!.. – Она перестала дышать.
– Сам не понимаю, как у меня получилось. То есть до сих пор не могу поверить. Мило нашел попа. Он и еще один пан из Министерства обороны были свидетелями. Ты в общем‑то была без сознания, но пан вице‑министр находился при исполнении. У меня есть официальная справка, что на момент бракосочетания ты пришла в себя. Не надолго, минут на пятнадцать. Есть у меня бумага из нашего посольства, там черным по белому написано, что с точки зрения польского права брак наш совершенно законен.
– Но… но у меня же есть муж. У меня в паспорте…
Я осторожно взял ее за руку:
– Ты была вдовой, Йованка. Зря я не сказал тебе об этом раньше. Роман погиб. Помнишь воронку, где я подвернул ногу? Вот там это и случилось…
– Йезус!.. – Йованка была взволнована, но думаю, что не смертью обожаемого супруга. – Зачем… зачем тебе все эти заморочки? Оля тебе зачем? Она же не твоя дочка… Господи, это что же? Выходит ее отец – Новицкий?
– Да какая теперь разница, – сказал я. – Оля замечательный ребенок. Мы с ней уже подружились. И кто‑то ведь должен был подписать согласие на пересадку костного мозга. Новицкому нужно было официально подтверждать свое отцовство, оформлять кучу бумаг…
– Марчин! – Она бы топнула ногой, если б встала с постели.
Я видел перед собой умную, высокообразованную Йованку, которая могла говорить даже на совершенно непостижимом для меня сербохорватском. На меня смотрела женщина, которая все еще не верила моим словам, боялась поверить…
– Ах да! – Я сделал вид, что вспомнил, даже ударил себя ладонью по лбу. – Как же я забыл! Скажи, пожалуйста, а можно?…
– Да!
Вот тогда я привлек к груди самую убийственную красавицу на свете и начал целовать все, что не скрывали бинты. Я хотел попробовать на вкус каждую морщинку, каждую родинку на лице…
– Свадьбу придется повторить, – жарко выдохнула она, помогая мне поцеловать самую сладостную вишню на свете. – А в первую брачную ночь позволь мне не снимать носки…